закрыть
ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ

Данный сайт использует технологию cookie-файлов. Дальнейшее использование ресурса будет означать автоматическое согласие с нашей Политикой конфиденциальности.
Портал Воскресный день
Издательство «Белый город»
Контактная информация
(495) 641-31-00
(495) 302-54-13
Сегодня 20.11.2017
Книга дня
Клод Моне. Позднее творчество Астахов Ю .А.
Картина дня
Жан Моне на механической лошадке Моне, Клод
Воскресный день » Авторская колонка »

Замечательный русский поэт-самородок Алексей Васильевич Кольцов родился 15 октября 1809

16.10.2017
Родился Алексей Васильевич (15.10.1809–10.11.1842) в зажиточной мещанской семье города Воронежа. Отец его был прасол, торговавший скотом, мать была женщина добрая, но совсем необразованная, даже неграмотная. Отец всех держал в строгом повиновении, только мать умела ладить с ним и, по-видимому, оказывала на мальчика более благотворное влияние. Когда ему минуло 9 лет, его стал учить грамоте один из воронежских семинаристов. Минуя приходское, он прямо поступил в первый класс уездного училища (1818), но пробыл в училище недолго: через год и 4 месяца отец взял его домой, находя сведения, полученные сыном, вполне достаточными для той жизни, к которой он его готовил — торговле скотом. Русское правописание осталось для Кольцова недоступным навсегда. Училище, однако, принесло ему ту пользу, что он полюбил чтение. Первые книги, им прочитанные, были лубочные издания, различные сказки про Бову, про Еруслана Лазаревича и т.п. Он покупал их на деньги, выдававшиеся ему для лакомств и игрушек. Затем он перешел к романам, которые доставал у своего товарища, Варгина, тоже сына купца. Кольцову особенно нравились «Тысяча и одна ночь» и «Кадм и Гармония» Хераскова. В 1824 году Варгин умер, оставив другу в наследство свою библиотечку — всего около 70 томов. 
По выходе из училища, Кольцов стал помогать своему отцу в его торговых делах и тогда впервые ближе познакомился с деревней и донскими степями. Это знакомство сразу оказало на него сильное влияние; ему открылся мир чарующих звуков и красок, и он впитывал их в себя, чтобы потом передавать свои, этому миру родные, мысли и чувства… Ему было 16 лет, когда он написал первое свое стихотворение «Три видения». Вскоре после этого он познакомился с воронежским книгопродавцем Кашкиным, книжная лавка которого была для молодежи своего рода клубом. В течение пяти лет Кольцов пользовался безвозмездно его библиотекой, знакомясь с произведениями Жуковского, Дельвига, Козлова, Пушкина. Стихотворения Кольцова 1826–1827 годов, за редкими исключениями, представляют собой слабое подражание этим образцам. В конце 20-х годов Алексей сблизился с Андреем Порфирьевичем Сребрянским, воспитанником воронежской семинарии, тоже поэтом, впоследствии студентом медико-хирургической академии. В своих письмах к Белинскому Кольцов не раз вспоминает с благодарностью о своем друге, которому он был обязан очень ценными указаниями, в особенности по предмету техники стиха, а также более строгим выбором чтения. 
В конце 20-х годов Кольцов полюбил жившую в их доме крепостную девушку Дуняшу, купленную его отцом у одного из соседних помещиков. Отец поступил круто: в одну из отлучек Кольцова Дуняша была продана на Дон, где вскоре вышла замуж. Это было для Кольцова сильным ударом, следы которого остались навсегда в его поэзии. 
В 1829 году через Воронеж проезжал некий Сухачев, считавший себя литератором. Кольцов познакомился с ним и дал ему тетрадь своих стихотворений. Сухачев увез ее с собой в Москву, и в 1830 году некоторые из стихотворений Кольцова издал под своим именем. Счастливая случайность вскоре свела Кольцова с Н.В. Станкевичем. По словам Я.М. Неверова, у отца Станкевича, помещика Воронежской губернии, был винокуренный завод, куда местные торговцы скотом пригоняли свои гурты для корма бардой. Молодой Станкевич не имел никаких сношений с этими людьми. Однажды, ложась спать, он долго не мог дозваться своего камердинера. Камердинер в свое оправдание рассказал, что вновь прибывший прасол Кольцов за ужином читал им такие песни, что они все заслушались и не могли от него отстать; он привел несколько оставшихся у него в памяти куплетов, которые и на Станкевича произвели сильное впечатление. Он пригласил Кольцова к себе, чтобы узнать у него, откуда он достал такие прекрасные стихи. По просьбе Станкевича, Кольцов передал ему все свои стихотворения. Одно из них Станкевич поместил в «Литературной газете» (1831), при письме, рекомендующем читателям «самородного поэта, который нигде не учился и, занятый торговыми делами по поручению отца, пишет часто дорогой, ночью, сидя верхом на лошади». В мае 1831 года Кольцов в первый раз отправился в Москву по торговым и тяжебным делам своего отца и познакомился там с членами кружка Станкевича, в том числе — с Белинским. В московском «Листке» Кольцов поместил в 1831 году ряд стихотворений. В 1835 году на средства, собранные членами кружка Станкевича, была издана первая книжка «Стихотворений Алексея Кольцова». Белинский встретил эту книжку сочувственно, признав в Кольцове «талант небольшой, но истинный». 
Кольцов, однако, по-прежнему писал лишь урывками, отдавая свои силы, по преимуществу, торговым делам отца. Вторая поездка Кольцова в Москву и Петербург относится к 1836 году. В Москве он познакомился с Ф.Н. Глинкой, Шевыревым, в Петербурге — с князем Вяземским, с князем Одоевским, Жуковским, Плетневым, Краевским, Панаевым и др. Всюду его принимали очень ласково, одни — искренно, другие — снисходя к нему, как к поэту-прасолу, поэту-мещанину. Кольцов прекрасно разбирался, как кто к нему относился; он вообще умел тонко и внимательно наблюдать. Знакомство с Пушкиным (1836) состоялось, по словам А.М. Юдина, в квартире поэта, куда Кольцов был дважды приглашен. Перед Пушкиным Кольцов благоговел. Жуковский, Краевский, князь Одоевский и Вяземский часто оказывали ему поддержку и в его личных, вернее — отцовских делах; благодаря им не раз кончались благополучно такие судебные процессы, которые отец, не имея связей, безусловно проиграл бы. Этим, должно быть, и объясняется отчасти, почему отец относился тогда к нему и к его литературным занятиям довольно доброжелательно. Стихи Кольцова охотно печатались в лучших столичных журналах («Современник», «Московский Наблюдатель»). 
Поэту становилось тесно в семейной обстановке; его сильно тянуло к людям мысли и культуры, но он слишком крепко был связан со всем своим прошлым и материально, и духовно, да и образование его все-таки осталось поверхностным. В Воронеже мало кто понимал его душевное состояние, Сребрянский умер, Кашкиным он вскоре разошелся. В 1838 году Кольцов снова отправился сначала в Москву, затем в Петербург. Во время этой поездки он особенно сблизился с Белинским, который стал единственным близким ему человеком. После этой поездки жизнь Кольцова в Воронеже делается еще более одинокой; домашняя обстановка еще более тяготит его. Кольцов мечтал о роли учителя, руководителя, хотел быть проводником тех высоких мыслей и идей, которые он встречал в умственных центрах России; знакомые насмешливо относились к таким попыткам, видели в нем простого подражателя. Друзья звали Кольцова в Петербург, предлагали ему или самому открыть книжную торговлю, или сделаться управляющим конторой Краевского, но он знал, как мало идеального во всякой торговле и что не выдержать ему конкуренции с другими книгопродавцами, если он будет вести свои дела иначе, не по-купечески.
В сентябре 1840 года Кольцову снова пришлось побыть в столицах по делам отца. Это была последняя его поездка. Встречи с Белинским, В. Боткиным, немного оживили его, подняли было его дух. На этот раз Кольцов медлил возвращаться домой и на обратном пути из Петербурга подольше задержался в Москве. В феврале 1841 года поэт все-таки решил вернуться домой. Денег на дорогу у него не было, пришлось занять у знакомого. Дома он опять вошел с головой в дела отца, но отношения между ними все более ухудшались. Бывали очень тяжелые сцены, действовавшие на Кольцова угнетающе. Вскоре поэт разошелся и с любимой младшей сестрой своей, Анисьей, в которой он прежде видел единственную в семье близкую ему душу. Трагедией обыденности, тяжелой и безнадежной, веет от его писем к Белинскому в эту пору. Вот он кончит какую-то новую постройку, приведет в порядок кое-какие отцовские дела и непременно приедет в Петербург — отец обещал дать ему денег. Но затягивались дела, Кольцов запутывался в них; здоровье тоже стало сильно портиться — и гасла надежда. На один только момент, и то весьма непродолжительный, улыбнулось было ему счастье: он горячо полюбил Варвару Григорьевну Лебедеву, и это возбудило в нем веру в лучшее будущее; но в силу разных обстоятельств они должны были вскоре разойтись. Болезнь Кольцова — чахотка — стала быстро развиваться. Отец не давал денег на лечение. Доктор И.А. Малышев принял в судьбе поэта горячее участие и, как мог, поддерживал его силы. В смежной комнате готовились к свадьбе сестры, устраивались шумные девичники, а Кольцов лежал тяжелобольной, всеми покинутый; одна только мать да старуха няня ухаживали за ним. Умер поэт 29 октября 1842 года. 
Поэзию Кольцова издавна, еще со времен Белинского, определяют как глубоко народную. В ней господствуют то же содержание, те же мотивы, та же форма, что и в устной народной лирике. Грусть-тоска по милому, жалобы на судьбу-кручину, неудачная семейная жизнь, любовные призывы, молодецкая удаль — вот несложные, истинно народные сюжеты, которые Кольцов обычно воспевает. Чувствуется ясно, что в его поэзии нашел свое полное непосредственное и точное выражение безымянный народно-коллективный творческий гений. Особая полнота ощущения, в которой растворяется индивидуальное «я», власть первоначальной гармонии, того синкретического единства, в котором Бог, окружающая природа и отдельный человек взаимно и до конца проникают друг друга, составляют нечто единое цельное. Если исключить из его поэзии те подражательные стихотворения да еще «Думы», написанные под влиянием кружка Станкевича, в особенности Белинского, тщетно просвещавшего его на счет «субъекта, объекта и абсолюта», то поражает именно необыкновенная объективность, полное отсутствие личного элемента. Как будто его лирика вовсе не результат его личных переживаний, а он хотел лишь рассказать, как вообще всякий крестьянский парень или девушка любит, радуется, грустит, жалуется на судьбу или томится в узкой сфере раз навсегда закрепленного быта. Вот, например, отчаяние молодца от измены суженой: «пала грусть-тоска тяжелая на кручинную головушку; мучит душу мука-смертная, вон из тела душа просится». Или любовь, преображающая всю жизнь: «вместе с милой зима кажется летом, горе — не горем, ночь — ясным днем, а без нее нет радости и в майском утре, и в заре-вечере, и в дубраве — зеленой — парче шелковой». Любимые его художественные приемы — слияние двух понятий или образов в один («трепет-огонь», «любовь-тоска», «грусть-тоска», «любовь-огонь», «любовь-душа» и т. д.), поражающие контрасты (вроде: «с горем в пиру быть с веселым лицом», «светит солнышко — да осенью»). Во всем и везде видна натура сильная, страстная, все переживающая по-особенному, глубоко, до самозабвения. И все-таки тонет все личное в первоначальной синтетической цельности мироощущения, и песни Кольцова становятся типическими. И как ни ярки его краски, и как ни велико их изобилие — в каждой пьесе они новые и различные, — впечатление остается все то же: это чувства, вообще применимые ко всем и каждому, это переживания родовые, а не индивидуальные, не личные… О ком и о чем бы ни пел Кольцов, всюду перед нами образы слитные, лица безымянные; их можно охарактеризовать лишь общими чертами, в крайнем случае определить по роду занятий или имущественному положению… Весь крестьянский быт проходит перед нами; в письменной литературе Кольцов — единственный певец земледельческого труда. Он прекрасно знает этот быт, всей душой ощущает святость этого труда, видит и чувствует всю его сложность, вникает в его думы и настроения… У другого поэта это было бы признаком слабости творческих сил; у Кольцова чувствуется здесь великая правда большого таланта, воспринимающего мир так, как его воспринимает крестьянство. То же младенчески-наивное синкретическое единство сказывается и в отношении Кольцова к природе… 
Глеб Успенский  считает Кольцова единственным в русской литературе певцом земледельческого труда. Это очень верно: когда он воспевает первопричину своего и народного цельного мировосприятия, он достигает наибольшей убедительности и простоты и в то же время полноты гармонии — помимо человека и природы, еще и Бога. <…> Хлеб свят; он Божий гость; его Господь посылает за труды людям. Он Сам о нем заботится через природу свою: «видит солнышко — жатва кончена», и только тогда оно «холодней пошло к осени». Оттого так «жарка свеча поселянина пред иконой Божьей Матери». Бог тоже участник в крестьянском труде; Он главный его участник, все Собой проникающий. Так завершается народное миросозерцание, вернее — мироощущение; так соединяются в общий союз и Бог, и природа, и человек… Кольцов пытался прояснить это ощущение синкретического единства Бога, космоса и человеческого «я» в своих известных «Думах». По своему душевному строю он не был способен к философскому отвлеченному мышлению. Не удивительно, что стоит ему только заговорить языком Станкевича или Белинского, как сейчас же гаснет огонь его поэзии, замолкает мощь трепетавшей в его душе народной стихии… Из слов Белинского Кольцов понимал лишь то, что ему самому было близко, что вполне подходило к его собственному мироощущению. Этим еще не исчерпывается значение «Дум» Кольцова. В них отражается еще одна сторона душевной его деятельности, в известном смысле даже вредная… Это — тот самый культ разума, царства мысли, который неминуемо должен был действовать разлагающим образом на цельность его мироощущения и привести к тем вечным проклятым вопросам, которым нет и не может быть ясного, сознание удовлетворяющего ответа… Разум не в состоянии осветить тьму предстоящей нам могилы, ответить человеку, что ему заменит там «глубокое чувство остывшего сердца, что будет жизнь духа без этого сердца». Грешные это вопросы: от них до полного отрицания один шаг. В частых колебаниях между вопросами-сомнениями и ответами-решениями в сторону простосердечной веры видны следы разложения первоначальной гармонии. Поэт народа-крестьянства, знавший и проявлявший в большей части своего творчества такую полноту ощущения, такую цельность доподлинного единства Бога, природы и человека, Кольцов все же остро ставит и те вопросы, которые мыслимы лишь при совершенно ином, противоположном душевном укладе. В этом смысле в «Думах» сильнее всего сказывается его внутреннее родство с русской литературой второй половины прошлого века, знавшей муки дисгармонии духа…
Источники: статья А.И. Лященко «А.В. Кольцов», словарь Брокгауза и Эфрона.
Книги, посвященные жизни и творчеству Алексея Кольцова:
 



Комментарии пользователей
Оставить свой комментарий
« назад


Вход для пользователей
Вопрос в редакцию
* Отправляя данные, вы соглашаетесь с Политикой конфиденциальности
© 2017, Воскресный день
Сайт для заботливых родителей, учителей и воспитателей.
Юридическая информация

Сайт финансируется издательством «Воскресный день»

Проект издательства «Белый город»

Политика конфиденциальности

создание сайтов - Webis Group