закрыть
ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ

Данный сайт использует технологию cookie-файлов. Дальнейшее использование ресурса будет означать автоматическое согласие с нашей Политикой конфиденциальности.
Портал Воскресный день
Издательство «Белый город»
Контактная информация
(495) 641-31-00
(495) 302-54-13
Сегодня 20.10.2017
Книга дня
Новые стили живописи. XIX век Майорова Н. О., Скоков Г. К.
Картина дня
Казачий пикет Васильковский Сергей Иванович
Воскресный день » Авторская колонка »

Пятнадцатого января родился русский дипломат, поэт, драматург, пианист и композитор Александр Сергеевич Грибоедов

15.01.2017
И.Н. Крамской. Портрет Александра Сергеевича Грибоедова. 1873

      С.А. Фомичев.
Личность Грибоедова * 

      1
   …“Написать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов», — с горечью заметил в 1835 году о Грибоедове Пушкин. Поэт знал, конечно, что биография Грибоедова пять лет назад была уже опубликована. Принадлежала она перу Ф.В. Булгарина, поспешившему объявить себя самым преданным другом покойного. Современниками эта претенциозная попытка была справедливо оценена как величайшая бестактность.
«Ты целый свет уверить хочешь, / Что был ты с Чацким всех дружней. / Ах ты бесстыдник, ах злодей! / Ты и живых бранишь людей, / Да и покойников порочишь…» -
писал Вяземский. Призыв Пушкина остался безответным, и не стоит строго винить друзей драматурга в том, что они не выполнили своего долга. Когда спустя четверть века после гибели Грибоедова самый близкий ему человек, Степан Бегичев, предпринял попытку рассказать о друге, он заполнил воспоминаниями лишь тонкую тетрадочку и так и не решился отдать ее в печать. Вчитываясь в его записку, мы сейчас понимаем, почему во многих случаях мемуарист вынужден переходить на невнятную скороговорку, многое утаивать.
    Вспоминая петербургские годы Грибоедова (1815–1818), Бегичев замечает: «С его неистощимой веселостью и остротой, везде, когда он попадал в круг молодых друзей, был он их душой», — и далее переходит к повествованию о театральных знакомствах Грибоедова. Но ведь круг петербургских друзей молодого драматурга был неизмеримо шире — и прежде всего это были молодые вольнолюбцы И.Д. Якушкин, П.Я. Чаадаев, С.П. Трубецкой, И.Д. Щербатов… и многие другие. О них в воспоминаниях Бегичева нет ни слова, как нет ни слова и о том, что сам Бегичев в эти годы вступил в Тайное общество. <…> «На возвратном пути из Петербурга 1825 года Грибоедов… проехал в Грузию через Крым, который желал видеть. А в начале 1826 года отправлен он был генералом Ермоловым по делам службы в Петербург», — говорит Бегичев, помня, конечно, что в Грузию Грибоедов отправился прежде всего через Киев, куда специально для встречи с ним собрались руководители Южного тайного общества. «По делам» же «службы» — глухой намек на арест Грибоедова, препровожденного с фельдъегерем в Петербург, и на его более чем стодневное заключение. О гибели Грибоедова Бегичев только обмолвился: «всем известна его трагическая кончина», и четверть века спустя эта тема была запретной для печати. Официальная точка зрения на катастрофу в Тегеране была установлена задолго до того, как были получены сколько-нибудь подробные о ней сведения. В отношении министра иностранных дел от 16 марта 1829 года к командующему Кавказским корпусом указывалось: «При сем горестном событии его величеству отрадна была бы уверенность, что шах персидский и наследник престола чужды гнусному и бесчеловечному умыслу и что сие происшествие должно приписать опрометчивым порывам усердия покойного Грибоедова, не соображавшего поведение свое с грубыми обычаями и понятиями черни тегеранской…» Сомневаться в такой трактовке событий впоследствии не дозволялось. 
     Многое могли бы припомнить о Грибоедове и другие его ближайшие друзья: Вильгельм Кюхельбекер, Александр Одоевский, Александр Бестужев — из них только последний попытался описать знакомство с Грибоедовым (записка эта появилась в печати в 1860 г.), но смог коснуться лишь нейтральных тем, и, не будь его показания в Следственном комитете: «С Грибоедовым, как с человеком свободомыслящим, я нередко мечтал о желании преобразования России», — мы были бы вынуждены оценить их знакомство как чисто литературное. Конечно, знакомства Грибоедова не исчерпывались декабристским кругом. Среди товарищей его были писатели и артисты, композиторы и музыканты, профессора и путешественники, офицеры и генералы, чиновники и дипломаты, польские изгнанники и грузинские друзья… Грибоедов отнюдь не был замкнутым человеком, вынесенная из гусарских лет привычка к непринужденному дружескому общению с окружающими позволяла ему легко заводить новые знакомства. И жизнь его складывалась так, что сферы его общения причудливо менялись: огромное, по-московскому чтимое родство и свойство в детстве, университетские приятели, сослуживцы-гусары в годы войны, потом кавалергарды, преображенцы, семеновцы в Петербурге, литераторы и театралы, чиновники Коллегии иностранных дел, кавказские и персидские приятели и недруги, московские и петербургские знакомства, встречи в Киеве и в Крыму 1825 года, товарищи по гауптвахте Главного штаба 1826 года, и снова Кавказ, и снова Персия… При этом, дробность и сравнительная бедность мемуарной литературы о Грибоедове, проникавшей в печать в разных изданиях (в основном в конце XIX века), затрудняла целостное представление о реальном облике Грибоедова. Личность его представлялась загадочной и странной.

      2
     Странной казалась судьба Грибоедова уже ближайшим его потомкам. С одной стороны, автор полузапрещенной комедии, отчаянно смелой сатиры, известной более по спискам, нежели по печатным изданиям (напомним, что без цензурных изъятий это произведение в России было опубликовано лишь в 1862 году). С другой — опытный дипломат, в несколько лет сделавший блестящую карьеру, оборванную трагической гибелью… «Горе от ума»… — изумлялся А. Блок, — я думаю, — гениальнейшая русская драма; но как поразительно случайна она! И родилась она в какой-то сказочной обстановке: среди грибоедовских пьесок, совсем незначительных; в мозгу петербургского чиновника с лермонтовской желчью и злостью в душе и с лицом неподвижным, в котором «жизни нет». Цитирует здесь Блок стихотворение Баратынского «Надпись», которое считалось посвященным Грибоедову и которое — как это давно неопровержимо установлено — не имеет к нему никакого отношения. Но до сих пор, открывая популярный роман Ю. Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара», мы вслед за заглавием читаем эпиграф: «Взгляни на лик холодный сей, /  Взгляни: в нем жизни нет; / Но как на нем былых страстей / Еще заметен след! / Так ярый ток, оледенев, /  Над бездною висит, / Утратив прежний грозный рев, /Храня движенья вид…»
    И возникает в памяти позднейший, написанный в 1873 году портрет Грибоедова кисти Крамского. Высокий, гладкий лоб спокойного мыслителя, черные густые брови, оттеняющие мраморную бледность лица, взгляд сквозь очки, прикованный к чему-то стороннему, тонкие губы, язвительно сжатые в полуусмешке… Холодный лик…
Проверим это впечатление свидетельствами современников.
    «Грибоедов был хорошего роста, довольно интересной наружности, брюнет с живым румянцем и выразительной физиономией, с твердой речью“ (В. Андреев).
“Кровь сердца всегда играла на его лице» (А. Бестужев). «…ты ясен был…/ Твои светлее были очи, / Чем среди смехов и забав, / В чертогах суеты и шума, / Где свой покров нередко дума / Бросала на чело твое, — / Где ты прикрыть желал ее / Улыбкой, шуткой, разговором… (В. Кюхельбекер)
Не было, оказывается, холодного лика у Грибоедова!
    
3
    Замечательное единодушие мы встречаем у мемуаристов в определении главного качества личности Грибоедова. „Это один из самых умных людей в России“, — заметил о нем Пушкин, и редкий человек, знавший драматурга, не повторил того же. А это были разные люди, каждый со своим представлением об уме (вспомним рассуждения грибоедовской героини: „…что гений для иных, а для иных чума…“). Обаяние личности Грибоедова было неодолимо… Ум Грибоедова воспринимался в качестве абсолютной величины, чуждающейся ограничительных определений (таких, например, как „практический“, „язвительный“, „книжный“ и т. п.). Это необходимо подчеркнуть хотя бы с той целью, чтобы не сводить разговор об уме Грибоедова к нередкому, к сожалению, в критической литературе суррогату: политическому скептицизму. Вспомним одного из первых биографов писателя Д.А. Смирнова, простодушно убежденного в том, что „Грибоедов, собственно, не принадлежал к заговору (декабристов)… уже потому не принадлежал, что не верил в счастливый успех его. „Сто человек прапорщиков, — часто говорил он, смеясь, — хотят изменить весь государственный быт России!“. От кого слышал биограф об этой фразе? Ближайшим друзьям драматурга запомнилось нечто противоположное. С. Бегичев вспоминал, как Грибоедов однажды сказал, „что ему давно входит в голову мысль явиться в Персию пророком и сделать там совершенное преобразование; я улыбнулся, — продолжает Бегичев, — и отвечал: „Бред поэта, любезный друг!“ — „Ты смеешься, — сказал он, — но ты не имеешь понятия о восприимчивости и пламенном воображении азиатцев! Магомет успел, отчего же я не успею?“ И тут заговорил он таким вдохновенным языком, что я начинал верить возможности осуществить эту мысль“. Декабрист П. Бестужев писал, в сущности, о том же: „…Грибоедов — один из тех людей, на кого бестрепетно указал бы я, ежели б из урны жребия народов какое-нибудь благодетельное существо выдернуло билет, не увенчанный короною для начертания необходимых преобразований“. „Способности человека государственного“ в Грибоедове несомненны и для Пушкина.
     Но и эти „способности“ не исчерпывали ни гения Грибоедова, ни высшей цели его жизни — жизни, исполненной крутыми поворотами судьбы. В юности Грибоедов избрал ученое поприще. Получив редкое по тем временам систематическое, глубокое и разностороннее образование, он готовился уже к испытаниям на звание доктора прав. Отечественная война 1812 года круто изменила жизненные планы. Сложившийся ученый стал корнетом гусарского полка. Сразу же после войны он вышел в отставку, чтобы отдаться давно уже осознанному призванию — поэзии. Пришлось, однако, считаться с прозой жизни: средства существования могла обеспечить только служба. „Что за жизнь!.. — посетует Грибоедов в 1819 году. — Да погибнет день, в который я облекся мундиром иностранной коллегии“, „…кончится кампания, — мечтает он в 1827-м, — и я откланяюсь… Я рожден для другого поприща“.
    До конца дней своих не сможет Грибоедов сбросить мундир и отдаться своему призванию. Не сможет он и равнодушно, механически „исполнять обязанности“ — будет щедро отдавать ум, дарования, энергию не службе, нет, — а служению отечеству. После его смерти Н.Н. Муравьев найдет в себе силы, чтобы честно сказать: «…Грибоедов в Персии был совершенно на своем месте… он заменял нам там единым своим лицом двадцатитысячную армию… не найдется, может быть, в России человека, столь способного к занятию его места“. Деятельный ум Грибоедова вызревал в жизненных испытаниях, потому и дипломатическое поприще, столь блистательно им освоенное, было для него узким. Проект Российской Закавказской компании, явившийся итогом его изучения Востока, сложился в мыслях человека той эпохи, когда, по выражению Пестеля, «дух преобразования заставлял умы клокотать». Для обывателя проект этот представлялся одним из грибоедовских чудачеств… 
Грибоедов был дипломатом и экономистом, историком и лингвистом, музыкантом и композитором. Но главным делом своей жизни он считал поэзию («Поэзия!!! Люблю ее без памяти, страстно»)… «Талант, — по определению Грибоедова, — есть способность души принимать впечатления и живо изображать оные; предмет — природа, а посредник между талантом и предметом — наука». Такая поэзия должна быть мужественной и действенной. Вот эту сущность грибоедовских высших требований к себе и следует иметь в виду, оценивая его личность, внешнюю неожиданность некоторых его поступков, приступы отчаяния (всегда преодолеваемого, однако)…
    
     4
    Советские исследователи многое сделали для прояснения и личности, и судьбы Грибоедова, обнаружив несостоятельность ряда принципиальных суждений о нем, бытовавших в «веке минувшем». Важнейшие открытия их определены утверждением закономерности появления комедии «Горе от ума», органически связанной с национальной традицией, с литературно-общественным движением первой четверти XIX века. Кровное идейное родство Грибоедова с революционными устремлениями декабристов, его близость к декабристским тайным обществам сейчас, особенно после исследований академика М.В. Нечкиной, не вызывают сомнения. Как ни трактовать решение Следственного комитета, выдавшего драматургу «очистительный аттестат», — как результат заступничества влиятельных лиц и собственной обдуманной тактики подсудимого, перехитрившего царских сатрапов, или как следствие необнаружения глубоко законспирированных связей петербургских заговорщиков с Кавказским корпусом — в любом случае мы вправе не доверять основательности этого аттестата. Один из самых ближайших друзей Грибоедова А.А. Жандр знал, что говорил, когда на вопрос о «действительной степени участия Грибоедова в заговоре 14 декабря» отвечал уверенно и определенно: «Да какая степень? Полная».
      Немало исследований посвящено и дипломатической деятельности Грибоедова, которые выявили дипломатическое искусство Грибоедова и развеяли лживую легенду о нем как «неловком дипломате», якобы виновном в своей гибели… Последний год жизни Грибоедова, как известно, послужил материалом романа Ю.Н. Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара», где автор «Горя от ума» представлен жертвой вдруг — после 14 декабря 1825 года — «переломившегося времени». Роман Тынянова был закончен в 1927 году и с тех пор переиздан десятки раз. Блестящий романист создал прекрасное произведение, в котором главный герой столько же художественно убедителен, сколько и исторически недостоверен… И если концепция Тынянова до сих пор оказывает влияние на трактовку личности Грибоедова, то только потому, что научной биографии автора «Горя от ума» еще не создано…
    
    5
    В 1826 году, после освобождения из-под ареста по делу декабристов, Грибоедов возвратился к месту службы на Кавказ в то время, когда по высочайшей воле была предрешена отставка генерала А.П. Ермолова. Командование Кавказским корпусом перешло к любимцу нового царя, И.Ф. Паскевичу. В ту пору, когда из военной и гражданской администрации Кавказа выживались все ермоловские любимцы, Грибоедов, бывший в числе первых из них, не только уцелел, но и вскоре стал фигурой чрезвычайно влиятельной… В «Записках Дениса Васильевича Давыдова, в России цензурой не пропущенных», изданных в Лондоне в 1863 году и хорошо известных с тех пор на родине, этому событию посвящено немало горьких слов: «…в Грибоедове, которого мы до того времени любили как острого, благородного и талантливого товарища, совершилась неимоверная перемена. Заглушив в своем сердце чувство признательности к своему благодетелю Ермолову, он, казалось, дал в Петербурге обет содействовать правительству к отысканию средств для обвинения сего достойного мужа, навлекшего на себя ненависть нового государя… в то же самое время Грибоедов, терзаемый, по-видимому, бесом честолюбия, изощрял ум и способности свои для того, чтобы более и более заслужить расположение Паскевича, который был ему двоюродным братом по жене».
      Таково обвинение, и если оно справедливо, то все остальное в жизни Грибоедова последних лет предстает в резко определенном свете: расчетливость, карьеризм, непорядочность, которым пожертвованы идеалы молодости… Но справедливо ли это обвинение? «Что Грибоедов был человек желчный, неуживчивый, — возражает Давыдову кавказец В. Андреев, — это правда, что он худо ладил с тогдашним строем жизни и относился к нему саркастически — в этом свидетельствует „Горе от ума“; но нет поводов сомневаться в благородстве и прямоте Грибоедова потому только, что он разошелся с Ермоловым или был ему неприязнен при падении, сделавшись близким человеком Паскевичу. Во-первых, он был с последним в родстве, пользовался полным его доверием и ему обязан последующей карьерой; тогда как у Ермолова Грибоедов составлял только роскошную обстановку его штаба, был умным и едким собеседником, что Ермолов любил… Грибоедов, чувствуя превосходство своего ума, не мог втайне не оскорбляться, что он составляет только штат Ермолова по дипломатической части, но не имеет от него серьезных поручений…»
    Оба мнения пристрастны, но на стороне первого — авторитет любимца русского общества, поэта-партизана Дениса Давыдова. Однако пусть второй мемуарист ничем не знаменит, это не позволяет с пренебрежением отмахнуться от его показаний. В конце концов авторитет создателя «Горя от ума» тоже многое значит. «Его рукописная комедия „Горе от ума“ произвела неописанное действие, — свидетельствует Пушкин, — и вдруг поставила его наряду с первыми нашими поэтами. Несколько времени потом совершенное знание того края, где начиналась война, открыло ему новое поприще; он назначен был посланником. Приехав в Грузию, женился он на той, которую любил… Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна». Пушкин знал об обстоятельствах отставки Ермолова — прежде всего от него самого, как знал о тяжелых предчувствиях Грибоедова перед последним его отъездом на Восток — от самого Грибоедова. Но никакого ощущения ущербности грибоедовской судьбы нет в словах Пушкина. Мог ли поэт завидовать предателю?
   В разных по времени отзывах Грибоедова о Ермолове нетрудно уловить, что восхищение в них сочетается с непременными оговорками, в которых то скрыто, то явно прорывается осуждение Ермолова, личности крайне противоречивой… Потому-то и роль Грибоедова при Ермолове была незначительной: с ним можно было быть совершенно откровенным, но направлять его действия никому бы не удалось. Паскевичем же можно было руководить. Перед Грибоедовым открывался простор деятельности поистине государственной при тех почти неограниченных полномочиях, которыми был наделен наместник Грузии. Грибоедов, как свидетельствуют современники, имел большое влияние и в период персидской кампании, и в гражданских делах по управлению Кавказом. Деятельной натуре Грибоедова такое поприще предоставлялось впервые в жизни.
    Была, однако, как мы сейчас все более отчетливо понимаем, и еще одна, едва ли не самая важная причина, которая удерживала Грибоедова на Кавказе. Облегчение участи осужденных декабристов — вот то дело, которому он последовательно и умело служил последние годы, используя все возможные каналы: дружеские отношения со многими кавказскими военачальниками, от которых зависела судьба разжалованных декабристов; прямая помощь осужденным деньгами и словом участия, которое тоже многого стоило… Мы знаем, какое участие принимал Грибоедов в судьбе Александра Одоевского, который из сибирской каторги был переведен на Кавказ после смерти Грибоедова, как и А. Бестужев, который писал в 1832 году из Дербента: «Тяжело мне было здесь сначала… Паскевич грыз меня особенно своими секретными. Казалось, он хотел выместить памяти Грибоедова за то, что тот взял слово мне благодетельствовать, даже выпросить меня из Сибири у государя. Я видел на вей счет сделанную покойным записку… Благороднейшая душа! Свет не стоил тебя… по крайней мере, я стоил его дружбы и горжусь этим». <…> Очевидно, дальнейшие исследования обнаружат и другие факты помощи Грибоедова декабристам. Нет, расчетливые честолюбцы (вспомним обвинения Д. Давыдова) ведут себя иначе. Одним только повседневным подвигом самоотверженной помощи осужденным декабристам Грибоедов заслужил право на благодарную память потомков.

      6
     Многие из знакомых Грибоедова вспоминали о приступе мрачного настроения, с которым Грибоедов отправился 6 июня 1828 года из столицы в последний свой путь на Восток. Возвращение в Персию в чине посланника было вызовом судьбе, и Грибоедов отчетливо понимал это. Однако все дальнейшее поведение свидетельствует не только о мужестве и самообладании, о блестящей храбрости Грибоедова, но и о том, что жизнедеятельной его натуре была чужда мысль о смерти. Не иссякали творческие замыслы, но требовательность большого мастера не позволяла спешить с обнародованием уже написанных произведений. Трагедия «Грузинская ночь» хранилась в его памяти, но даже Бегичеву Грибоедов отказался ее прочесть… Воображение поэта волновали еще несколько грандиозных замыслов, частично уже осуществленных: трагедии «Федор Рязанский», «1812 год», «Радамист и Зенобия». Только этих творческих планов хватило бы на долгую жизнь. Да и не мог человек, приготовившийся к смерти, обдумывать рассчитанный на многие годы проект Российской Закавказской компании. А ведь этот проект активно разрабатывался после назначения Грибоедова полномочным министром в Персию… <…>
     Щедрые награды, излившиеся на Грибоедова в 1828 году (орден св. Анны 2-й степени с бриллиантами, денежная премия в 4000 червонцев, чин статского советника и, наконец, назначение полномочным министром) были попыткой купить не просто дарования и опыт талантливого дипломата, но самую душу его, так как царское правительство знало (это отмечалось и в агентурном донесении), «что Грибоедов имеет особенный дар привязывать к себе людей своим умом, откровенным, благородным обращением и ясною душою, в которой пылает энтузиазм ко всему великому и благородному. Он имеет толпы обожателей везде, где только жил, и Грибоедовым связаны многие люди между собою. Приобретение сего человека для правительства весьма важно в политическом отношении». 
    В замысле трагедии «Радамист и Зенобия» Грибоедов намечал характер Касперия, римского посла в восточной державе, — образ, несущий в себе, несомненно, некоторые автобиографические черты. «К чему такой человек, как Касперий, в самовластной империи, — размышляет о нем Радамист, — опасен правительству, и сам себе бремя, ибо иного века гражданин». Иного, грядущего века гражданином предстает перед нами из воспоминаний его современников автор бессмертной комедии «Горе от ума», светлый ум которого, гармоническая личность и деятельная натура, — принадлежат к самым могучим проявлениям русского духа.
   
     * Статья публикуется в сокращении. Источник: С.А. Фомичев. «А.С. Грибоедов: творчество, биография, традиции». — Л.: Наука, 1977.



Комментарии пользователей
biruzova, 01.02.2013
Спасибо!
Большое спасибо за статью! Для меня в ней много нового.
Ответить
Оставить свой комментарий
« назад


Вход для пользователей
Вопрос в редакцию
* Отправляя данные, вы соглашаетесь с Политикой конфиденциальности
© 2012, Воскресный день
Сайт для заботливых родителей, учителей и воспитателей.
Юридическая информация

Сайт финансируется издательством «Воскресный день»

Проект издательства «Белый город»

Политика конфиденциальности

создание сайтов - Webis Group