Портал Воскресный день
Издательство «Белый город»
Контактная информация
(495) 641-31-00
(495) 302-54-13
Сегодня 28.05.2017
Книга дня
Жуковский Станислав. Большая коллекция Алдонина Р.П.
Картина дня
Старая усадьба. Май Жуковский Станислав Юлианович
Воскресный день » Авторская колонка »

Шестнадцатого мая родился общественный деятель, историк, публицист, один из руководителей Кирилло-Мефодиевского общества, автор многотомного издания «Русская история в жизнеописаниях её деятелей» Николай Иванович Костомаров

16.05.2017
Н.И. Костомаров. Фотопортрет 1880

      Принято считать, что знаменитое произведение выдающегося английского писателя Оруэлла «Скотный двор», созданное в 1945 году, — сочинение с совершенно оригинальным сюжетом. Однако задолго до Джорджа Оруэлла русский историк Николай Костомаров использовал этот сюжет в своем очерке «Скотский бунт». Это произведение, изданное всего один раз — в 1917 году, с тех пор нигде не упоминается — оно просто забыто. Впрочем, как и многие из работ великого историка, человека необычной судьбы.
    Родился Николай Иванович Костомаров (16.5.1817–19.4.1885) в Воронеже в довольно неординарной семье: отец его — помещик, мать — малороссийская крестьянка, в детстве крепостная, учившаяся в одном из московских пансионов. Позднее помещик женился на бывшей крепостной, но Николай родился до брака, и хотя отец собирался усыновить его, но не успел этого сделать. Родитель Костомарова был жестоким помещиком, и в 1828 году его убила собственная прислуга, похитившая при этом скопленный им капитал. Впрочем, оставшихся денег хватило на то, чтобы отдать Николая в воронежский пансион, из которого его исключили за шалости. Однако будущий историк обладал блестящими способностями и вскоре сделался студентом Харьковского университета. Он с интересом изучал историю, но все еще смутно осознавая свое настоящее призвание, по окончании университета поступил на военную службу. 
     Увлекшись изучением сохранившегося архива местного уездного суда в городе Острогожске, где стоял его полк, Костомаров задумал писать историю слободских казачьих полков. По совету начальства, он оставил воинскую службу и решил пополнить свое историческое образование. В итоге в 1846 году совет Киевского университета избрал Николая Костомарова преподавателем русской истории, и с осени этого года он начал читать свои лекции, собиравшие полные аудитории. В Киеве, как и в Харькове, около него образовался кружок единомышленников, преданных идее народности и намеревавшихся проводить эту идею в жизнь. Члены кружка мечтали об общеславянской взаимности, соединяя с последней пожелания внутреннего прогресса в собственном отечестве.
     Со временем появилось общество, получившее название Кирилло-Мефодиевского. И тут Николай Костомаров поплатился за свои идеи. Студент Петров, подслушавший беседы членов кружка, донес на них; все кружковцы были арестованы. Костомаров просидел год в Петропавловской крепости, затем его «перевели на службу» в Саратов и отдали под надзор местной полиции. В будущем ему запрещалось преподавать и издавать свои труды. Историк оказался решительным человеком и в Саратове писал своего «Богдана Хмельницкого», начал новую работу о внутреннем быте Московского государства XVI-XVII веков, совершал этнографические экскурсии, собирал песни и предания, знакомился с раскольниками и сектантами. Через десять лет ему разрешили приехать в Петербург… в отпуск. А затем с него сняли надзор и запрещение печатать сочинения. Костомарова пригласили в Петербургский университет на кафедру русской истории. Это была пора наиболее интенсивной работы в жизни историка и наибольшей его популярности. В университете его лекции пользовались неслыханным успехом, привлекая массу как студентов, так и посторонних слушателей.
    После вызванного студенческими беспорядками 1861 года закрытия Петербургского университета несколько профессоров, и в числе их Николай Иванович, устроили (в городской думе) систематические публичные лекции, известные в тогдашней печати под именем Вольного или Подвижного университета. Костомаров читал лекции по древней русской истории. Когда профессор Павлов, после чтения лекции о тысячелетии России, был выслан из Санкт-Петербурга, комитет по устройству думских лекций решил, в виде протеста, прекратить их. Костомаров отказался подчиниться этому решению, но на следующей его лекции поднятый публикой шум вынудил его прервать чтение, а дальнейшие лекции были воспрещены администрацией.
     Выйдя в 1862 году из состава профессоров Петербургского университета, Костомаров уже не мог вернуться на кафедру, так как его политическая благонадежность вновь была под подозрением, главным образом, вследствие усилий московской «охранительной» печати. Впрочем, его несколько раз приглашали на кафедру Киевский и Харьковский университеты. Но историк, по указаниям министерства народного просвещения, должен был отклонить все эти приглашения и ограничиться одной литературной деятельностью, которая, с прекращением «Основы“, также замкнулась в более тесные рамки. После всех этих тяжелых ударов Костомаров как бы охладел к современности, окончательно уйдя в изучение прошлого и в архивную работу. Умер он почти в забвении.
     Но, несмотря на это, общее значение Костомарова в развитии русской историографии можно, без всякого преувеличения, назвать громадным. Им была внесена и настойчиво проводилась во всех его трудах идея народной истории. Сам Костомаров понимал и осуществлял ее, главным образом, в виде изучения духовной жизни народа. Позднейшие исследования раздвинули содержание этой идеи, но заслуга Костомарова от этого не уменьшается.


Екатерина Федоровна Юнге. Воспоминания о Н.И. Костомарове
 

…В салоне моего отца* собирался тогда кружок из самых выдающихся личностей в художественном мире. Кружок этот вовсе не имел политического оттенка; туда попадали люди не потому, что они принадлежали к тому или другому кружку по своему образу мыслей, но потому, что были умны или талантливы. Бывали у нас люди ретроградных и крайне либеральных воззрений, но все были чем-нибудь отмечены в ученом, литературном или художественном мире и, несмотря на горячие споры, все уживались под обаянием беспристрастной, высоко честной и доброй личности отца моего и в той атмосфере художественности и поэзии, которую он умел создать около себя. В этот-то дружеский кружок хотелось нам притянуть и новую восходящую в Петербурге звезду: H.И. Костомарова.

Живо помню этот день; приходит к нам Т. Г. Шевченко, „звал, говорит, к вам Костомарова — нейдет, упирается, да и только, чудак! А я вот что выдумал: он всегда занимается в публичной библиотеке, пойдемте туда, я вас там познакомлю». Мы так и сделали, и я увидела H.И. в первый раз в самой подходящей для него обстановке, окруженным рукописями и фолиантами… Н. И. стал бывать у нас очень часто, полюбил всю нашу семью и всегда высоко ценил отца моего, что было вполне взаимно.

    Все, кто помнит начало деятельности Костомарова в Петербурге, знают, что это было время какого-то опьянения: его выносили на руках, большая зала университета, в которой он должен был читать вследствие недостатка места в аудиториях, была переполнена народом так, что слушатели сидели и на окнах и по двое на одном стуле; на улицах поминутно слышалось его имя. Его отношение к этому всеобщему восторгу и то, как он держал себя все это время, более всего характеризует Н. И., как человека. Он был так прост и скромен, так мало упоен успехом; когда ему в глаза высказывали лестные отзывы, он как то уходил в себя и переменял разговор…  оставался крайне требовательным к себе и продолжал сильно работать, но чувствовалось, что он был счастлив; я думаю, это был один из лучших годов его жизни.

Для меня этот год был каким-то душевным праздником: мне минуло 16 лет, жизнь радостно открывалась передо мной и в ней, пока, первое место занимали Н.И. Костомаров и университет. Последний казался мне каким-то священным храмом, в который я, недостойная, входила с трепетом, а Костомаров наполнял его новой струей молодой науки. Живое было это время, полное иллюзий, упований и надежд! Желание наши осуществлялись под рукой Царя-Освободителя, будущее казалось светло и ясно, неподавленные силы просились наружу, и вот является человек, пострадавший между прочим и за те идеи, которые теперь торжественно вступали в свои права и в торжестве своем возносили и его; он являлся как бы примером и залогом, что не будет более розни, все пойдут рука об руку на одно общее дело — благо родины и человечества. Такие мысли бродили не в одной только моей шестнадцатилетней голове, и Костомаров был нашим героем дня. Смешно теперь и как-то трогательно вспомнить о наших волнениях во время знаменитого диспута Погодина с Костомаровым. Н. И., хотя и принимал к сердцу свою полемику о начале Руси, но о самом диспуте говорил у нас более в шуточном тоне, но мы, молодежь, относились к этому событию серьезно и страстно. <…>

Но не на кафедре, окруженный восторгом толпы, рисуется Н. И. всего чаще в моих воспоминаниях. Я вижу его добрым знакомым, внесшим в нашу частную жизнь массу своих сведений, живописность своей речи, блеск своего остроумия, заразительную искренность своего смеха, теплоту своего участие. Какой безыскусственной и оригинальной прелестью дышали его рассказы, — каждая личность в них была так метко очерчена несколькими словами, что являлась типом. Не имея претензии передать их в той художественной форме, в которой они являлись в устах Н. И., я приведу некоторые из этих рассказов ради самих передаваемых из них фактов, заимствованных большею частью из жизни самого Костомарова.

Так, с необыкновенным юмором рассказывал он, как, бывши в московском пансионе, 10—11 лет от роду, он, начитавшись Вальтер Скотта, задумал возобновить рыцарские затеи и устраивал турниры. Одевшись в бумажный панцирь и шлем, подпоясавшись мечом, выходил он на поединок с товарищем втрое сильнейшим. — «Только что я приготовлюсь, говорил Н. И., по всем рыцарским правилам,  занесу копье, чтоб ударить в него всею силой, а он выхватит копье, переломит об мою спину, да за чуб, за чуб меня, Дон-Кихота! Кто меня только не бил, и всегда я сам задевал: вспылю, подлечу и всегда-то меня побьют… Но я никогда не жаловался, за то меня все-таки товарищи любили“. В воронежской гимназии учитель научил Н. И. снести директору голову сахара. Мальчик в простоте сердца, с головой сахара отправился прямо в гостиную директора, да еще при гостях. Директор распушил его и прогнал. Вышел мальчик совсем озадаченный, а за ним бежит горничная: „вы, говорит, не туда зашли, барину отсюда, с черного крыльца, носят“.<…>

Давно обещал H. И. показать нам, как делаются настоящие вареники, и вот однажды, прямо из университета, Н. И. отправляется к нам в кухню, подпоясывается передником и, взяв в руки ложку, предварительно читает нам полукомическую, полусерьёзную лекцию о варениках и приступает к делу, но о дальнейшем пусть он сам расскажет: „ Бе муж некий, имя же ему Никола, и восхоте он, гордости своея ради, яство, вареники нарицаемое, сотворити. И взяв муки гречневые и сотворив брашно, и вложив в оное творогу, и посыпав солью, ввергну в укроп. И возседоша домочадцы и присные его за трапезу и, подану сущу яству сему, никто же не може ясти! И уразумех муж сей, яко се бес лукавый, ненавидяй добра и рода человеческого, соврати его и отъиде посрамлен“.

Эта способность переходить от дела, от серьёзных разговоров, полных учености и глубоких мыслей, к такой ребяческой веселости… делали проведенное с Н. И. время обаятельным и незабвенным. Полное отсутствие важности, тщеславие, самомнение и бесконечная снисходительность к людям — привязывали к этому человеку. Желчности, горечи я никогда не замечала у Н. И.; в нем было что-то ясное, спокойное, как у всех тех, кто созерцает мир с некоторой высоты. Непонимание или несправедливость к нему людей ложились глубокой раной в его сердце, но он всегда старался находить извинение и объяснение их поступкам; к нападкам печати относился добродушно, отстаивая право каждого высказывать свои мысли. Иногда даже досадно было, как спокойно принимал он разные инсинуации. По поводу так часто раздававшихся обвинений его в разрушении идеалов и развенчивании народных героев, он, смеясь, говорил: „чем же я тут виноват, когда я этого не вижу, не нахожу в источниках? Что есть в источниках, то я знаю; чего нет — того не знаю, я так и говорю: „этого я не знаю или этого нет в источниках“; что ж я тут могу поделать!“ Он знал, что он искал только истины, неумолимой истины и безбоязненно шел по пути, который ему указывала совесть. Правдивость, доведенная даже до крайности, была отличительной чертой Н. И. и в частной жизни. Я знаю несколько случаев из его жизни, где он сильно повредил себе из страха, чтоб как-нибудь не покривить душой. Для близких людей эта отчасти утрированная правдивость бывала в некоторых случаях даже тяжела: без всякого желания обидеть кого-нибудь, он говорил людям в глаза неприятные истины и не хотел понять, что следует иногда воздержаться от выражения своих впечатлений: „да ведь это правда, говорил он, а правда всегда хороша, всегда полезна“. Он был в этом случае очень последователен, ценил правдивость в других, сам никогда не обижался, когда были с ним откровенны и, если был неправ, тотчас же соглашался с этим. „Костомаров, писала я в то время кому то, один из тех людей, для которых все их хорошие и благородные поступки так врожденны и естественны, что кажутся им чем-то совсем простым и обыкновенным, вовсе не заслуживающим похвалы. Они поступают благородно не вследствие какого-нибудь рассуждения, а потому, что иначе поступить не могут. Это очень редкие люди, их можно сравнить с гениями в искусстве; когда встречаешь их в жизни, то невольно благоговеешь перед ними“…
     Об его горячности я знала из рассказов самого Н. И. и она казалась мне естественной при его впечатлительном и живом характере; видела же я его всегда ровным, приветливым и добрым. Особенно замечательна была его сдержанность во время спора. В Н. И. так глубоко было развито уважение к человеческой личности, что он выслушивал всякого, даже того, кто далеко ниже его стоял по уму и по развитию, стараясь в словах его отыскать не слабые стороны, но какой-нибудь проблеск истины. Споры его с Шевченко были моим наслаждением; контраст между этими двумя друзьями во время спора был в высшей степени интересен: невозмутимое спокойствие Костомарова выводило кипятящегося Шевченка из себя, так что он, под конец, к нашему полнейшему удовольствию, начинал бранить Н. И. по-малорусски. <…> Не обходилось и у нас с Н. И. без препирательств. Темою обыкновенно служило отношение к природе и пейзажная живопись, которую Н. И. ставил ниже других жанров и которую я защищала с горячностью, подобающей пейзажистке… Наши споры, однако, кончались весьма миролюбиво; относительно пейзажной живописи мы приходили к компромиссам…
Н. И. признавался, что в своей молодости и он испытывал все, о чем я часто говорю, эти восторги перед картинами природы, доходящие до слез и до молитвы, это желание воспринять в себя, удержать навек эти впечатление — и я была вполне удовлетворена.<…>
      Костомаров сильно увлекался даже мелочами, заинтересовавшими его: так, он серьезно стал изучать со мной английский язык и прилежно читал Шекспира с лексиконом и комментариями. Не могу без смеха вспомнить, как один раз нас, возвращавшихся с прогулки, застал дождь. Все наши, конечно, поспешили добраться до дому, но мы с Н. И. были заняты английским диалектом и ко всему другому оставались равнодушны. Употребит Н. И. неверное выражение, — я остановлюсь, чтобы поправить его; я скажу что-нибудь непонятное для Н. И., — он остановится, бьет себя в голову и, пока я не переведу ему моих слов, мы стоим друг против друга посреди дороги, а дождик льет на нас, как из ведра. Не менее увлекался Н. И. музыкой: мы с сестрой должны были несчетное количество раз играть ему в четыре руки „Аделаиду“ Бетховена, а одна наша знакомая всего „Дон-Жуана“. Эту оперу, также как „Жизнь за Царя“, Н. И. любил какою-то фанатическою любовью и, никогда не играв на фортепиано, захотел выучиться „La ci darem la mano“. С грехом пополам я и сестра выучили его, и тогда это сделалось настоящей мономанией…<…>
Наше веселое лето кончилось, и мы уехали заграницу. Н.И. провожал нас до Пскова, где мы выпили бокал шампанского, сидя на городской стене на том месте, где был вечевой колокол, и расстались. Во время двухлетнего путешествие я переписывалась с Н. И. Письма его крайне интересны по той окраске, которую он умел придать передаваемым событием дня, но я не считаю возможным напечатать их, так как в них много говорится об общих знакомых и событиях, касающихся нашей семьи; одно из них, написанное церковно-славянским языком, есть более пространный вариант напечатанного уже г. Мордовцевым „Сказание о представлении оперы Пророк“.
      После моего замужества, я сравнительно редко виделась с H. И., но дружеские отношения наши не изменились, и я всегда возвращалась от Костомарова с наполненным сердцем и умом.
В тяжелую минуту моей жизни Н. И. и его жена на деле доказали мне свою дружбу, их ласку и участие мне не забыть до гроба. Несколько лет тому назад я провела у них месяц в их малороссийском имении. H. И., несмотря на поседевшие волосы, на удушье, мучившее его, и нервность, развившуюся вследствие болезни, был все таким же, каким я знала его прежде: также работал, также острил и рассказывал, заставляя удивляться его замечательной памяти, также молодо восхищался дивными ночами Украины. Помню одну такую ночь. В усадьбу зашел кобзарь Вересай. Мы уселись на завалинку и на ступеньки какого-то сарая, пришли откуда-то дивчины в своих грациозных костюмах; все мы были залиты серебристым сиянием месяца, а слепой старик, со слезами в дребезжащем голосе,  пел про древнюю славу казачества… После обеда, когда солнце близилось к закату, мы отправлялись на один из ближних холмов, с которого открывался широкий вид на окрестности. Целая толпа ребятишек высыпала нам вслед. На горе устраивался хор, под управлением одной из старших девочек; H. И. заставлял их петь чисто народные песни, которые теперь, к сожалению, начинают уже заменяться солдатскими или лакейскими, и замечательно стройно и хорошо пели эти дети. После импровизированного концерта артистам раздавались леденцы. До самого дома провожали нас звонкие детские голоса, а там ожидал нас вкусный деревенский ужин, после которого мы усаживались вокруг лампы и принимались на чтение „Мазепы“, над которым трудился тогда Н. И. Какое-то обаятельное впечатление производил весь склад этой семьи: общение с Костомаровым невольно заставляло работать мысль, почти материнская заботливость, с которой жена его ухаживала за ним, пробуждала лучшие стороны души и как-то тепло делалось на сердце…
      В начале января 1885 года я была на короткое время в Петербурге и нашла Н. И. страшно изменившимся физически; особенно поразил меня его ослабевший голос. Когда я, перед отъездом, уж совсем простилась с ним, Н. И. вдруг сказал мне: „приходите ко мне еще раз». Что-то сжалось в груди моей…  и когда я исполнила желание H. И. и посетила его, — я увидела в последний раз моего доброго, старого друга.

 * Графа Ф.П. Толстого. 

Публикуется по: Е. Юнге. «Воспоминания о Н.И. Костомарове» // Киевская Старина*, 1890. — т. 28. — № 1, и материалам сайтов http://www.manager.ru и http://memoirs.ru/.
Орфография оригинала частично сохранена. 

* «Киевская Старина» − ежемесячный историко-этнографический и литературный журнал. Издавался в Киеве на русском языке в 1882–1907.

Собрание сочинений Н.И. Костомарова на портале az.lib.ru 

Книги по теме:



Комментарии пользователей
Оставить свой комментарий
« назад


Вход для пользователей
Вопрос в редакцию
© 2012, Воскресный день
Сайт для заботливых родителей, учителей и воспитателей.
Юридическая информация

Сайт финансируется издательством «Воскресный день»

Проект издательства «Белый город»

создание сайтов - Webis Group