закрыть
ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ

Данный сайт использует технологию cookie-файлов. Дальнейшее использование ресурса будет означать автоматическое согласие с нашей Политикой конфиденциальности.
Портал Воскресный день
Издательство «Белый город»
Контактная информация
(495) 641-31-00
(495) 302-54-13
Сегодня 22.11.2017
Книга дня
Русский лес Юрина Нина Георгиевна
Картина дня
Пейзаж с белой церковью Шильдер Андрей Николаевич
Воскресный день » Авторская колонка »

Двадцать третьего августа родился русский и советский писатель польского происхождения, прозаик, представитель направления романтического реализм Александр Грин

23.08.2017

НИНА НИКОЛАЕВНА ГРИН

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГРИНЕ (отрывки)

 *

Запахи, шум и грохот порта Грин любил. Это, говорил он, осталось в нем с юности, с Одессы, когда, работая или ища работы и пищи, целые дни толкался он по порту, его закоулкам, припортовым кабачкам и харчевням. Острые запахи моря, крики и песни моряков и грузчиков, ароматы выгружаемых и нагружаемых товаров, фруктов, стройная суета работы, дали неизвестных, впереди лежащих путей, песней вошли в его душу и остались там навсегда. Летом почти каждый день, хоть ненадолго, мы заходили в феодосийский порт. Мало было движения в нем в те годы, но и оно прельщало нас. Иногда молча, «положив душу набок», как говорил Александр Степанович, сиживали мы где-нибудь в уголке порта, будто бесцельно, но так хорошо.

 *

 Александр Степанович всегда, даже в бродяжестве и нужде, таскал в своем мешочке книги. И первый его визит в новом городе бывал в библиотеку. В Ленинграде мы книг не покупали, в городе было много библиотек. Грин имел добрые связи с Публичной библиотекой, где широко пользовался книгами, иногда даже брал на дом. Переехали в Феодосию. Первой крупной книжной покупкой Александра Степановича был Большой энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. «Без энциклопедии, — говорил он, — в таком захолустном городке, как Феодосия, жить очень трудно. Писатель не имеет права что-нибудь говорить наобум. По-настоящему он должен сам быть энциклопедистом, знать много и широко. Немногие писатели являются такими широко образованными людьми, но это — требуемый идеал. Большинству знать всё невозможно, а избегать неизвестного тоже нельзя, оно иногда попутно, но необходимо. Вот тут-то энциклопедия — мой малый верный друг». В последние годы Александр Степанович очень любил взять случайный том энциклопедии — сесть с ним на несколько часов и, лениво перевертывая, искать неизвестное интересное. В Феодосии были две не очень богатые библиотеки: городская и у водников. А как только у нас появлялись хотя бы небольшие свободные деньги, Александр Степанович покупал книги. Когда приезжали в Москву, любил бывать на книжном развале у Красных ворот. 

 Из старых русских писателей многих любил и ценил Грин. Очень ценил Льва Толстого — только беллетриста, восхищаясь его мастерством, силой таланта, великим, даже как бы циничным, от глубины проникновения, знанием жизни. Толстого-философа не терпел: «Для души ничего старик не дает». Любил искренне и сердечно Чехова. «Настоящий художник и настоящий человек, — говорил он, — какая умная, добрая душа, мало кто так любит людей, как он. Когда бы и что бы из его произведений ни читаю, всегда делается на душе тепло и немного грустно». О Лескове — «страстный, своеобразный человек, трудный и талантливый. Учиться и учиться у него надо». И когда по выдумке, должно быть, РАППа, из библиотек стал изыматься Лесков (изъятые книги сжигались), Александр Степанович чуть не на коленях умолил заведующую библиотекой подарить ему всего библиотечного Лескова, обещая нерушимо хранить тайну подарка. Много вечеров читал он мне его, восхищаясь силой и своеобразием таланта. Нравился изящный холодок Бунина. Читали всего Диккенса, Достоевского, Гоголя, читали с любовью, не торопясь. Волновала биография Пушкина. Горький, Аксаков, Щедрин, не весь Тургенев, и многие-многие привлекали духовный взор Грина и ценились им… Понравились Грину первые рассказы М. Булгакова, охотничьи — М. Пришвина. Грин говорил об Алексее Николаевиче Толстом: «Силен, будет мастером, напрасно на пьесы разменивается», говорил, что в начале его писанья казалось, что из него не выйдет хорошего писателя, потом с удовольствием читал его рассказы до заграницы. С удовольствием читал Александр Степанович китайские сказки, сказки Афанасьева и другие; различные путешествия… Свифта читал всегда один, «так как его острота, — уверял он, — лучше переваривается наедине». Любил иностранную литературу: Эдгара По, Сервантеса, Диккенса, Бальзака, Мопассана, Лондона, Сетона-Томпсона, Киплинга, особенно «Свет погас», Мериме, Бейля, Цвейга, Синклера Льюиса, особенно «Главную улицу» и «Эроусмита», Голсуорси, Гофмана… Не помню уже заглавие и содержание книги, которую незадолго до смерти я читала Александру Степановичу. К счастью, она сдана мною в 1941 году в Литературный музей. Она нежно тронула его сердце. Как выяснилось потом, это была книга Габриель Колетт «Конец Шери». Увы, она там не сохранилась.

 *

 Отузы. Жаркий солнечный день, чуть освежаемый легким ветерком с моря. Береговой дорожкой мы возвращаемся из ресторанчика, где обедаем, к себе на дачу, на «обвеваемый холм». Проходим мимо почти разрушенного здания бань. Грин останавливает меня и указывает на оконный просвет в глубине здания. В просвете свешивается виноградная ветвь, слегка колеблемая ветром. Как попала она сюда? Всё разрушено и затоптано вокруг дома. А она темно-зеленая, сильная, через тень внутренности здания на фоне яркого синего неба кажется живой картиной. «Хороша, — говорит Александр Степанович, — на руинах живет и дышит. Что-то доверчивое есть в том, как она повисла средь старых камней и разбитой штукатурки. Вот нарисую я ее, как вижу, — будут читать, будет казаться им, что где-то это в чужой неизвестной стране, а это тут, близко, возле самой моей души и глаз. И всё так, важно — как посмотреть. Мои глаза, чувства видят ее с той стороны, которой другой не замечает, оттого-то она и кажется нездешней. И люди мои, лишенные обязательного coleur locale, кажутся нездешними, а они — вокруг нас. Я их вижу, чувствую и описываю в цельности их чувств, желаний, переживаний, не смазанных никакими бытовыми, политическими и прочими наслоениями. Они живут, страдают, радуются и волнуют читателя».

*

 Мы вдвоем с Александром Степановичем идем по склону холма, спускающегося к морю по серой щебенистой тропинке меж виноградных кустов. Говорим о месте Грина в сегодняшней литературе, вспоминаем расцвет внимательного отношения к нему в издательствах и редакциях журналов в 1922–1924 годах. «Суживается наше поле, — сказал Александр Степанович, — что ни месяц, то всё меньше возможностей печататься. Смотри, теперь рассказ пристроить трудно, не говоря о романах. Скоро мы с тобой останемся одни в центре узкого круга. А эпоха мчится мимо нас. Другим же я быть не могу и не хочу. Я наслаждаюсь быть таким, как я есть. Мне горько и гордо. Вспоминаю пророческие слова Горнфельда, что будет нам трудно. Ну что ж! Ты не горюешь, дружок?» — «Я друг твой, Саша». — «Но когда же путь мой с эпохой сойдется? Должно быть, уже без меня». И точно. Принят был эпохой Грин значительно позже. Спокойно, не шумно и твердо занял он в русской литературе свое место — мастера слова и сюжета. Но как поздно, увы, это пришло для его личного счастья.  Эти минуты, этот разговор остро и нежно навсегда легли в мое сердце. Разговаривая, в волнении, мы остановились на склоне холма. Был яркий солнечный день, морской легкий ветер ласково овевал нас. Мой алый зонт бросал нежный розовый отсвет на четко вырисовывавшуюся на фоне синего моря чуть сутулую белую фигуру Грина и его бледное лицо. Он смотрел серьезно и грустно. Глаза его, как всегда в такие минуты, приобрели чудесную глубину и бархатистость. Он спросил судьбу и горько ответил ей сам.

 *

 В больших журналах его не печатали. Только уже перед смертью, за год, в ленинградском журнале «Звезда»  была напечатана «Автобиографическая повесть», и то лишь благодаря большой личной расположенности к Грину некоторых членов редакции, в частности, Николая Семеновича Тихонова. Грина это обижало, но виду он не подавал: «Они считают меня легче, чем я есть. Они любят громкий треск современности, сегодняшнего дня. Тихая заводь человеческих чувств и душ их не волнует и не интересует». Как только приходилось Грину иметь дело с редакциями толстых журналов или издательств, это всегда заканчивалось впустую. И он страдал по-настоящему. Отношение больших журналов особенно резко проявилось к «Бегущей по волнам». Грин дал ее в журнал, редактируемый Александром Константиновичем Воронским и Марией Карловной Иорданской. Долго они держали роман на прочтении. Им лично он нравился, но против «верхушки» они не рискнули пойти и вернули его с кислой миной: «Весьма несовременно, не заинтересует читателя». Александр Степанович и знал, и понимал, что этот роман чрезвычайно характерен для него, прекрасно сделан, заинтересует и найдет читателя, и хотел большого читателя… Другой раз с той же «Бегущей по волнам». Это уже почти через два года, в 1927–1928 годах. Роман всё мытарствовал по редакциям журналов и издательств, не находя пристанища. Грин приглашен на чтение «Никитинских субботников», читает отрывки из «Бегущей по волнам», вызвав у слушателей чувство искреннего восхищения. Слушатели — в большинстве члены издательства «Никитинские субботники». Александр Степанович предлагает «Бегущую по волнам» — получает отказ. Одно дело — платонически восхищаться, другое — издавать. «Несовременно» — отвечают. Словно истинное и человечное имеет особое время. Так давил на всё РАПП. И недаром, прочтя в апреле 1932 года о прекращении существования РАППа, Грин сказал облегченно: «Ну, теперь, дружок, нам станет легче жить. Повеяло свежим ветром, разогнали авербаховскую шайку „. И не пришлось пожить… Александр Степанович говорил: „Мне во сто крат легче написать роман, чем протаскивать его через дантов ад  издательств“. Чванная, зазнавшаяся группа литературных тузов того времени не понимала и не ценила Грина. Он для них был писателем маленьких журналов, писателем авантюрного легкого стиля, ушедшим от действительности. Они проглядели за именуемым ими „легким стилем“ прекрасный язык его и замыслы его, чистоту, благородство, силу и нежность человеческой души, мечты.

 *

 Все слова о Несбывшемся — личные мысли и чувства Грина. Это — его символ жизни. То хорошее, что с ним когда-либо происходило, он умел облекать в такие высокопоэтические образы и слова, что звучало песней, и, может быть, многим казалось поэтической выдумкой, а было его собственными переживаниями. Всё то гротескное, нетрезвое, уродливое, отталкивавшее иных от него, было поверхностным, рожденным средой, нуждой, тяжелой юностью. Оно же было и аттической солью  его творчества. А зерно души чисто и переливчато сияло, как драгоценный камень под лучами солнца. Если бы горести, пришедшие еще в детстве и покинувшие его лишь со смертью, не терзали его, жил бы он, как Артур Грэй, Эммануил Стиль   или Гарвей из своих произведений. Точно так.

 *

 Грин, доведенный до отчаяния РАППом, в августе 1930 года пишет Горькому, уже вернувшемуся из Италии, очень тяжелое письмо. Рассказывает о своих мытарствах по издательствам и торговым секторам. В те времена торговый сектор разрешал издательству печатать того или другого автора. В одном из секторов ему, наконец, и сказали прямо: „Вы не отражаете эпоху, и эпоха в нашем лице мстит вам…“ В письме к М.Горькому Грин с горечью говорит: „Если бы альт мог петь тенором, бас — альтом, а дискант — фистулой, торгсектор ГИЗа  всегда имел бы подходящий унисон. Что это? Это нечто большее, чем коммерция…“. Ответа Александр Степанович не получил. И решил, что письмо не дошло до Горького, так как благородной привычкой Горького было отвечать на все письма… Через год Грин тяжело заболел. Положение было катастрофическое: голодал весь Крым. Тогда Александр Степанович снова написал Горькому, прося материальной помощи, возможности издать „Автобиографическую повесть“. Ответа от Горького опять не получили, но получили договор на повесть от Ленинградского товарищества писателей. С душевным страданием и отвращением писал Грин свою „Автобиографическую повесть“. Нужда заставляла: в то время его не печатали. Политцензура сказала, что больше одного нового романа в год ничего напечатано быть не может. Переиздания не разрешались. Но и эту книгу душевного страдания и вновь в писании ее переживаемых горестей своей трудной молодости Александр Степанович недописал. Уже не было физических сил. И когда издательство прислало договор для подписи не с заглавием книги, данным Грином, он, больной, ухмыльнулся: „Боятся смелости или думают, что читатель усомнится, настоящая ли это автобиография. Людишки… Ничему не верят и даже моей болезни“.

 *

 Август 1931 года — начало болезни Александра Степановича. Нам живется очень трудно материально и морально. Грин почти не печатается. „Дайте на темы дня“, — предлагают в редакциях журналов и издательств. А на „темы дня“ Грин не может. Только на темы души, которая отрицается. Кончились деньги, привезенные после судилища с владельцем ленинградского частного издательства «Мысль“ Вольфсоном. Кончаются запасы остро необходимых продуктов, приобретенных на эти с таким трудом высуженные деньги. В ленинградском журнале «Звезда» начнется печатание автобиографических очерков: «Бегство в Америку», «Одесса», «Баку», «Урал» и «Севастополь». Им Александр Степанович для книги решил дать заглавие «Легенды о себе». «Обо мне, — говорит он, — всю жизнь так много рассказывали небылиц, что не поверят написанной истине, так пусть же это будут „Легенды“. Писал он эти очерки с великим неудовольствием. „Сдираю с себя последнюю рубаху“. Писать свою биографию Александр Степанович задумал давно, должно быть, еще в 1926 году. Он часто говорил о том, что жизнь его была одной из самых пестрых литературных историй, начиная с детства и кончая браком со мной, когда его жизнь выровнялась и вошла в русло… Когда Грин вошел в литературу, он, как дикарь, жадно впитывал в себя всё: и муть, и радости, и взлеты, и падения литературной жизни. Это пришлось, главным образом, на 1912–1917 годы. В период самого бурного кипения жизни литераторов, а не литературы. Грин вращался в литературном кругу Арцыбашева и, главным образом, Куприна, которого сердечно любил и вспоминал всегда тепло. Эту-то вот литературную жизнь ему очень хотелось отобразить в своей биографии. Он иногда размышлял вслух, как это будет интересно, изображенное с его, Грина, точки зрения, для наблюдающих со стороны, хладнокровных, уравновешенных, с раз и навсегда установленными правилами отношения к жизни людей. Это была богемская жизнь, полная непрерывных падений, распада духа, грешной мерзости и преступного отношения к целомудрию литературы и ее воспитательному влиянию. Для других участников этой жизни она часто была тем мутным и бурным потоком, по которому неслись лодчонки их бытия, влекомые роком и борьбой мелких и крупных страстей и желаний. Грин видел тут взрыв последнего русского озорства. Для него это было как безудержная, истерически-веселая нелепая смешливость, овладевающая человеком незадолго перед тем, как с ним должно случиться какое-либо несчастье. Он, сам участник этой жизни в прошлом, смотрел на нее, как врач… Он и читал, и писал неплохие свои художественные вещи, и массу всякой халтуры, навеки погребенной под псевдонимами „Степанов“, „Александров“ и тому подобное.

 …В Крыму голодный 1931 год. Хлеб по карточкам, скудно; продукты только в торгсине, в обмен на золото или серебро, у обывателей — в обмен на носильные вещи, белье, мебель. В Старом Крыму обыватель ничего не хочет, он сам голоден. Мать ездит в Феодосию, на толчке продает, меняет вещи или пешком ходит в окрестные деревни с той же целью…

 *

 В сентябре 1931 года Грин подал в Союз писателей заявление о пенсии, мотивируя свою просьбу болезнью, не дающей возможности работать, и наступающим в ноябре двадцатипятилетием литературной деятельности. Ответа на это заявление он не получил. Как я твердо ни обещала Александру Степановичу не думать о заработке, думать приходилось: уж очень трудна была жизнь. И мы с матерью начали вязать береты, платки — за продукты. Тщательнейше скрывали это от него, работу добывала мама, людей мы к себе не пускали, так как в маленькой квартирке Александр Степанович мог бы услышать. Когда он интересовался, как же мы добываем пищу, мы давали ему достаточно вразумительное объяснение: вещи, мол, обменивались и продавались весьма удачно. А он был слишком утомлен болезнью, чтобы вникать в подробности, да и характер его был не склонен к этому. Почти сразу, как Александр Степанович заболел, мы стали готовить ему еду отдельно, свой же паек резко сузили. Он ел в постели, а мы рядом в маленькой столовой. Дверь к нему была открыта. И всё сходило благополучно, так как время от времени мы похваливали или находили недостатки в той еде, какую ел он. И за обман это не считали: мы были здоровы, он болен, и не нужно, чтобы лишние горькие думы копошились в его голове.

 *

 После его смерти некоторые писатели сетовали, почему Александр Степанович не писал всем им о своей нужде, болезни, что они были бы сердечно рады помочь ему. Может быть, и так, а, может быть, и не так… Когда они мне говорили об этом, прошло уже года три со смерти Грина, минули тяжелые 1931–1933 годы, стало жить легче. О нужде писателя рассказывала я, его жена. Почему я выражаю сомнение? Во-первых, потому, что такая, случайно услышавшая о болезни Грина, совсем не литературная женщина как Александра Васильевна Новикова сумела без просьб и напоминаний скрасить болезнь Александра Степановича. Во-вторых, он осенью и зимой 1931–1932 годов неоднократно обращался в Союз писателей с просьбой о пенсии. Делать это было для него во много раз тяжелее, чем писать к Горькому. И что из этого вышло? Горечь, обида, я бы сказала, оскорбление страдавшего и умиравшего писателя…

  Публикуется по книге Н.Н. Грин „Воспоминания об Александре Грине.Мемуарные очерки.  Дневниковые записи. Письма“. Феодосия-Москва: Издательский дом „Коктебель“ 2005.




Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
Если Вам есть что сказать — пожалуйста зарегистрируйтесь.
Если Вы уже зарегистрированы — пожалуйста войдите в систему.
« назад


Вход для пользователей
Вопрос в редакцию
* Отправляя данные, вы соглашаетесь с Политикой конфиденциальности
© 2017, Воскресный день
Сайт для заботливых родителей, учителей и воспитателей.
Юридическая информация

Сайт финансируется издательством «Воскресный день»

Проект издательства «Белый город»

Политика конфиденциальности

создание сайтов - Webis Group