закрыть
ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ

Данный сайт использует технологию cookie-файлов. Дальнейшее использование ресурса будет означать автоматическое согласие с нашей Политикой конфиденциальности.
Портал Воскресный день
Издательство «Белый город»
Контактная информация
(495) 302-54-13
(495) 641-31-00
Сегодня 30.10.2020
Книга дня
Игры на листе бумаги
Картина дня
Прогулка в парке Больдини, Джованни
Воскресный день » Авторская колонка »

185 лет со дня рождения французского живописца, гравёра, одного из родоначальников импрессионизма Эдуарда Мане

23.01.2017
Эдуард Мане. Автопортрет
   
Один из самых смелых и ярких новаторов XIX столетия, Эдуард Мане (23.1.1832–30.4.1883) родился в добропорядочной буржуазной семье, его отец, Огюст Мане, служил судьей в парижском департаменте Сены и был весьма рассудительным и состоятельным человеком. Юный Мане уже с самого раннего возраста как будто выпадал из предначертанного ему судьбой круга. Школьные науки его не влекли совершенно, единственное, что его по-настоящему увлекало, – это рисование. В пятнадцать лет он уже объявляет отцу о своем намерении стать живописцем. Однако для отца карьера художника представлялась чем-то малопрестижным, и он запрещает сыну даже думать об этом. В отместку Мане, чтобы избежать ненавистной ему судейской профессии, решает пойти в Мореходную школу, и в декабре 1848 года вместе с преподавателями и толпой счастливых абитуриентов он из Гавра отправляется в свое первое и единственное океанское плавание. 
     В январе 1850 года Мане поступает учеником в мастерскую Тома Кутюра, крепкого ремесленника и академического живописца, и после шести лет обучения покидает мастерскую, научившись живописному ремеслу и вынеся неприятие салонной и исторической живописи. Затем он совершает своего рода образовательный тур по Европе: Вена, Дрезден с его галереями, Рим, Флоренция, Перуджа, Венеция, и усердно копирует работы старых художников, а вернувшись в Париж, с тем же усердием разгадывает тайны и луврской коллекции: тайны работ Тинторетто, Тициана, Броувера, Джорджоне, Веласкеса.
    Попытка нащупать «свое» впервые проявилась в работе Любитель абсента (1859) – первой его большой и продуманной вещи, которую он впервые решил подать в Салон 1859 года. Именно в силу непреодолимой склонности художника к живой, неприкрашенной жизни, его и отвергает Салон как нечто чуждое ему и вульгарное. Как метко подытожил его учитель Кутюр: «Друг мой, я вижу здесь только пьяницу – и создал эту гнусность художник». С этого времени и начинается изнурительная, растянувшаяся на годы борьба художника за новое – против отжившего и устаревшего, за правду в искусстве – против лжи и искусственности, наконец, за жизненную красоту – против салонной красивости. Словно напуганный первой своей неудачей, Мане пишет картины, которые, по крайней мере, хотя бы сюжетно никак не выламывались из генеральной линии Салона: это Мальчик с вишнями (1859), Портрет родителей (1860), Мальчик с собакой (1860) и Гитарреро (1860). Однако честность Мане не позволила ему соблазниться столь легким рецептом… В 1862 году Мане по-прежнему продолжает испанскую тему, тему, которая так неотвязно и долго его волновала. Вдохновленный загадочной живописью Гойи и мадридским балетом, гастролировавшим в Париже, он пишет чудную вещь, великолепный портрет испанской танцовщицы, который он назовет Лола из Валенсии (1862). Почти на ту же тему и Викторина Меран в костюме эспады (1862), позирующая со шпагой в руке на фоне боя быков, и прелестный, совсем веласкесовский Мальчик со шпагой (1861), и большая картина Старый музыкант (1862), вся построенная на аллюзиях старой живописи: здесь и Мурильо, и Веласкес, и немного даже Курбе
     Резким и внезапным прорывом в современную жизнь выглядит и его лихо написанная Цыганка с сигаретой (1861) и в особенности знаменитая картина Музыка в Тюильри (1862). В следующем году его окрыляет новая идея, та самая, которая приходила ему в голову еще в мастерской у Кутюра. Это идея классической обнаженной натуры, но написанной не в традиционной академической среде, среди богов и героев, а вписанной в современный контекст, в современную городскую среду. Решив создать картину из современной жизни на тему купания, а это был его знаменитый Завтрак на траве (1863), Мане, как и прежде, почти ничего не выдумывал сам, а воспользовался подсказкой классиков. Некоторые композиционные ходы он позаимствовал у Джорджоне с его знаменитым Сельским концертом, а кое-что подглядел и в офорте, сделанном малоизвестным художником с рафаэлевского Суда Париса. Для обнаженной женщины ему позировала молоденькая девушка Викторина Меран, на долгие годы ставшая его любимой натурщицей и обретшая бессмертие благодаря его великолепным полотнам.
   Однако именно в силу своей новизны ни эта картина, ни две другие, отправленные Мане для просмотра в жюри, не были даже допущены для показа в Салоне. Для художника середины XIX столетия это исключение из Салона было нешуточной драмой, ибо лишало его на два года, вплоть до следующего Салона, хоть какой-то возможности выйти со своими работами к зрителю. По счастью для Мане в тот год жюри явно переусердствовало, и число отказников, среди которых были и такие прекрасные живописцы, как американец Уистлер, французы Камиль Писсарро и Сезанн, достигло критической массы. Недовольство и возмущение отвергнутых грозило перерасти в открытый мятеж, и тогда Наполеон III вынужден был пойти на уступки: он разрешил всем отверженным организовать свой Салон, который так и вошел в историю живописи под громким названием «Салон отверженных». Лукавая власть рассчитывала ловко столкнуть художников с публикой и эта затея ей вполне удалась. Оба Салона – и «чистых», и «нечистых» художников – были открыты в одном помещении, и зрители имели прекрасную возможность, переходя из одного Салона в другой, сравнивать и тех, и других и оценивать. И, как и следовало ожидать, сравнение чаще всего шло в пользу счастливчиков.
    «Завтрак на траве» Мане, самой рискованной темой своей, казавшейся многим слишком вольной и неприличной, был заведомо обречен на резкое неприятие. Обнаженная Викторина Меран среди одетых мужчин резала всем глаза, казалась верхом цинизма, и никто не хотел увидеть в этой картине ничего, кроме оскорбления нравственности, никто не сумел разглядеть в ней ее очевидной классичности. Наполеон III и его супруга посчитали себя глубоко оскорбленными этой по сути дела совершенно невинной работой, а некоторые слишком ретивые критики поспешили поддакнуть и подлить масла в огонь. К чести Мане, в том же самом неудачном 1863 году, после провала своего «Завтрака», он продолжает биться, не отступая, над той же темой, и пишет обнаженную женщину – не богиню, не аллегорию, а свою современницу, француженку, парижанку,  утверждая через этот образ, узаконивая современную жизнь, доказывая, что и она может быть не менее прекрасной, художественно совершенной, чем классические Венеры (Олимпия, 1863). 
 За основу он взял классическую Венеру Урбинскую Тициана, а позировала ему все та же независимая и тоненькая Викторина Меран. Венера Тициана – это само воплощение женской пассивности, мягкости и податливости. Совсем не то французская Олимпия Мане. Несмотря на кажущуюся неподвижность позы, она вся – движение, беспокойство и нерв, она, не смущаясь, смотрит прямо на зрителя, и в этом взгляде читается столько вызова и скрытого превосходства, что зритель невольно отступает и стушевывается перед этой победительной силой. Мане действительно удалось создать удивительно острую и современную вещь, а через Олимпию выразить и сам дух своего быстрого, позитивистского времени с его деловитостью, напором и отсутствием всякой мистики и мечтательности.  
   Создав эту новаторскую вещь, Мане как будто сам испугался собственной смелости и не рискнул подать ее на ближайший Салон 1864 года. Это была вполне естественная реакция художника на ту безобразную вспышку гнева и раздражения, которую вызвал его «Завтрак на траве». Вместо этого для Салона 1864 года он пишет две вещи большого размера: одну – по испанским мотивам Эпизод боя быков (1863), а другую – религиозную композицию Мертвый Христос с ангелами (1864). Обе работы Мане были приняты, но ни одна из них не была одобрена публикой. Слишком живая, необычная и свободная живопись Мане, так далекая от гладкописи Салона, казалась публике особенно кощунственной и недопустимой в изображении евангельских сюжетов. Художник был настолько раздосадован придирками критиков и так измучен собственными сомнениями, что, в конце концов, порезал «Эпизод боя быков» на части. К счастью, остался один фрагмент этой картины, доработанный Мане и известный сейчас под названием Мертвый тореро (1863). 
    После неудачи в Салоне Мане отправляется в Шербур, где становится свидетелем настоящего морского сражения и пишет Бой «Кирсарджа» и «Алабамы» (1864). Чуть позже в Булони, куда он перебрался с семьей отдыхать, он создал Выход из Булонского порта (1864), а затем – с той же легкостью и артистизмом —  множество натюрмортов (Ваза с пионами, Фрукты на столе, Рыбы и устрицы (все — 1864). 
    Весной 1865 года Мане отважился выставить «Олимпию». Однако нелепая, бессердечная травля, которой подвергся художник, превзошла даже самые страшные опасения. Общество не приняло этой картины и не нашло ничего лучше, как обвинить Мане во всех смертных грехах: и в цинизме, и в святотатстве, и в посягательстве на устои. В один день Мане сделался вдруг знаменит, но совсем не так, как художник, создавший прекрасный шедевр, а как хулиган, сотворивший нечто ужасное. Чтобы спрятаться от парижского ужаса и нестерпимого сознания поражения,  художник спасается бегством сначала в Булонь, а затем и в любимую Испанию с тайной ее изумительной живописи. Возвратившись в Париж спустя некоторое время, он пишет несколько «испанских» полотен: Приветствующий матадор (1866), Бой быков (1865) и другие, но все это лишь проходные работы, напоминающие скорее упражнения для руки, нежели подлинные излияния сердца. 
    Но вот, как будто новый росток, упрямый и свежий, вдруг опять проклюнулся в его мятежной душе: нежданно появилась чудесная вещь – Флейтист
   Между тем парижская жизнь Мане входила в свои привычные ритмы: днем – работа, мастерская, картины, вечером – друзья, кафе, нескончаемые разговоры усталых профессионалов о живописи. Чаще всего вместе с Фантен-Латуром он засиживается в кафе Гербуа в окружении близких, симпатичных людей. Среди них – язвительный живописец Эдгар Дега, бывший медик и начинающий художник Фредерик Базиль, добродушный литограф Эмиль Белло, критик Закари Астрюк, любитель приключений фотограф Надар и американец Уистлер. Однажды, привлеченный скандальной славой Мане, сюда заглядывает и молодой темпераментный писатель Эмиль Золя. Он восхищен стойким диссидентством Мане и намерен немедленно объявить войну против Салона и всех рутинеров. Вслед за Золя к кафе Гербуа подтягиваются и другие молодые художники, все, кто так или иначе недоволен тотальным засильем академизма: это школьный друг Золя из Прованса Поль Сезанн, сочувствующий социалистам Камиль Писсарро и молоденький Клод Моне. Незаметно вокруг Мане образуется кружок инакомыслящих, кружок тех, кто видит в нем бесспорного лидера молодого, независимого и крайне радикального движения во французском искусстве. Кто-то называет их «батиньольцами» по имени квартала, где живет Мане и где находится кафе Гербуа, а кто-то и просто кличет «банда Мане».
   
После удачи с портретом прелестного мальчика-флейтиста Мане почти ничего не пишет. До конца 1866 года появляется лишь его известное полотно Женщина с попугаем, написанное все с той же Викторины Меран. С этого момента все его силы и помыслы заняты исключительно подготовкой к очень ответственной персональной выставке, которая должна была пройти в те же дни, что и очередная Всемирная выставка в Париже и совсем недалеко от нее. 
    Махнув рукой на жюри и рассчитывая исключительно на себя, Мане решил действовать в том же направлении, что и Курбе: выстроить свой собственный небольшой павильон, благо средства ему позволяли, и выставить в нем все свои работы за последние несколько лет. Расчет его был очевидный и верный: пятьдесят лучших работ, собранных в одном павильоне, недалеко от такого бойкого и популярного места, как Всемирная выставка, без сомнения, во-первых, вызовут интерес, а, во-вторых, возможно, и переломят отношение к нему зрителей. И все же, несмотря на помощь Золя, срочно опубликовавшего восторженную брошюрку в защиту Мане, эта идея провалилась. Инерция негативного общественного мнения с его скепсисом и недоверием оказалась гораздо сильнее непосредственных впечатлений. Зрители доверяли не глазам, а сформировавшемуся, стойкому мнению. 
Пока в жарком и пыльном Париже случайные зрители лениво заглядывали на выставку Мане, в далекой экзотической Мексике случилась трагедия: местные повстанцы свергли французского ставленника, так называемого императора Максимилиана Австрийского, и 19 июня 1867 года его расстреляли. По всей Франции, не стесняясь в выражениях, проклинали вероломство Наполеона III, который спешно вывел свои войска из Мексики и тем самым обрек на гибель несчастного «императора».  Мане по горячим следам берется писать картину, которую он так и назвал Расстрел императора Максимилиана (1867). Возможно, причиной обращения к теме было искреннее волнение, а возможно, что художником руководили и конъюнктурные соображения, ведь горячая политическая картина могла скорее вызвать живую реакцию зрителей. Но полотно получилось странно безжизненным и холодным. Написанная по мотивам гойевского Расстрела 3 мая 1808 года, эта большая работа Мане, в отличие от предельно яростного и страстного испанца странно удивляет полным отсутствием эмоций. Как будто речь в ней идет не о расстреле, а о сборе картофеля. 
   Мане обожал Гойю с его пылкостью и темпераментом и, вполне возможно, мечтал хоть иногда на него походить. И тем не менее, его собственному жизнерадостному галльскому темпераменту гораздо ближе были отнюдь не корриды и не дикие, кровавые страсти, а вполне мирные, милые, уютные семейные сцены. Именно эти сцены и преобладают в работах Мане конца 1860-х годов. К тому времени он был уже давно и благополучно женат. Его избранницей стала милая, скромная девушка, одаренная пианистка, голландка Сюзанна Леенхоф, которая еще во времена ранней молодости Мане преподавала в его семье музыку. Именно в конце 1860-х годов Мане, словно подустав от слишком острых и провокационных сюжетов, переключил все внимание на изображение радостей тихой семейной жизни. Одна за другой из-под его кисти выходят чарующие работы, напоминающие, с одной стороны, «домашнего» камерного Шардена  с его культом семейного очага, а с другой – вызывающие воспоминание о милых фламандцах с их любовным и проникновенным погружением в быт: Мыльные пузыри (1868), Мальчик с грушей (1868,  Завтрак в мастерской (1868), Мадам Мане за роялем (1868), Чтение (1868)… 
    События во Франции начала 1870-х годов надолго отвлекли Мане от его мирных занятий. Пятнадцатого июля 1870 года Наполеон III объявил войну Пруссии, и этот абсолютно непродуманный шаг в один миг превратил налаженную жизнь богатой страны в дикий хаос и беспорядок. Авантюризм Наполеона натолкнулся на железную волю и собранность Бисмарка, и девятнадцатого сентября немецкие войска уже стояли у стен Парижа, угрожая городу мучительной и долгой осадой. Мане страдал, переживал, «болел» за разбитую армию и готовился защищать свой любимый Париж. Всю семью он в первые же дни отправил на юг, а сам вместе с Дега вступил добровольцем в артиллерию Национальной гвардии, где, по иронии судьбы, служил под началом полковника Мейссонье, своего злейшего врага по Салону. Он прожил в осажденном Париже четыре мрачно-угрюмых месяца, практически все время блокады, разделяя вместе со всеми все ее тяготы и невзгоды. Наконец, 12 февраля после заключения постыдного перемирия Мане с облегчением вырывается из страдающего, но не сдавшегося Парижа. Он надеется найти успокоение в семье, где-нибудь на морском побережье, пробует даже писать, но невероятные вести, доходящие до него из Парижа, лишают его надолго покоя. Восемнадцатого марта весь Париж взрывается революционным восстанием, а 28 марта осмелевшие парижане провозглашают Коммуну. Завязывается нешуточная гражданская война, кровавый финал которой Мане еще предстоит увидеть.
    В середине мая обеспокоенный Мане возвращается в восставший Париж, а уже 21 мая туда входят версальцы, и начинаются кошмарные массовые убийства и жуткая бойня. Только за одну неделю на улицах Парижа без суда и следствия было убито тридцать тысяч человек, остальных отправляли в ссылку, в тюрьмы, на каторгу. Угнетенный, мрачный и раздавленный происшедшим Мане бродит по любимым парижским бульварам и с бессильным ужасом наблюдает, как расстреливают безоружных сограждан, сжигают трупы, а на весенних парижских улицах валяются обезображенные растерзанные тела. Наконец, его истощенные нервы не выдерживают этих непосильных нагрузок, и, по настоянию доктора, весь измученный и больной, он в который раз бежит из Парижа. Почти целый год, до середины 1872 года, он не может прийти в себя от недавних кошмаров и за редким исключением не в состоянии касаться кисти и красок. К своему сорокалетию он подходит с невеселым итогом: его картины по-прежнему никому не нужны, в Салоне его, как и всегда, встречают с глумливой усмешкой, а наследство, оставленное отцом, неумолимо утекает сквозь пальцы.
    Но однажды и его невезению приходит конец… Как-то раз Мане попросил своего более удачливого приятеля, художника Альфреда Стевенса, повесить у себя мастерской, утопающей в роскоши, пару своих скромных этюдов: авось какой-нибудь богач польстится на них и, наконец, раскошелится. Случилось так, что в роли этого богача оказался не кто иной, как известный торговец картинами, человек не без вкуса и знающий толк в современной живописи Поль Дюран-Рюэль. Острым взглядом профессионала он с первого же раза угадал в Мане незаурядного мастера и тотчас же купил за довольно приличную сумму два его прекрасных этюда. На следующий же день, очарованный живописью Мане, он торопится к нему в мастерскую и здесь с ходу закупает еще двадцать три полотна на общую сумму в 35 тысяч франков. Но и это еще не все: торговый азарт ведет его дальше и дальше, и уже через неделю он докупает все оставшиеся картины за 16 тысяч франков. А за удачей финансовой следует и не менее важное: одобрение его давней работы Бой «Кирсарджа» и «Алабамы», выставленной в Салоне 1872 года. Писатель Ж. Барбье д’Орвильи пишет о нем несколько умных, проницательных строк, называя его марину «великим произведением», а его самого – «художником природы с большой буквы», и эта поддержка умного, глубокого человека лучше любого лекарства исцеляет его от творческого бессилия и уныния.
  Летом 1872 года вместе с Сюзанной он едет в Голландию, бродит по музеям и в который раз влюбляется в легкую и артистичную кисть Франса Хальса. Вернувшись в Париж, он с прежней силой и страстью возвращается к покинутой живописи. До конца года он успевает написать стремительные Скачки в Булонском лесу (1872) и два портрета милой, немного загадочной Берты Моризо, талантливой художницы-импрессионистки… Ни с одной женщины, исключая Викторину Меран, он не сделал так много удачных и известных портретов, начиная с Отдыха (1870) и навеянного Гойей Балкона (1868), и заканчивая портретами 1874 года. 
    Но сразу же вслед за этим очень лиричным, интимным портретом, Мане пишет вещь, совершенно противоположную по звучанию — Кружку пива (1873). Художнику как будто хотелось доказать прежде всего себе самому, что и он может написать портрет совсем не хуже своего любимого Франса Хальса. Картина получилась добротной, прекрасно написанной, абсолютно музейной и без тени того мнимого легкомыслия и небрежности, в какой обычно обвиняли Мане. С точки зрения публики и коммерции, это было стопроцентное попадание, и не случайно, выставленная в Салоне 1873 года картина принесла ему первый и по-настоящему огромный успех. Для Мане, который за столько лет работы в искусстве привык лишь к одним издевкам и грубым ругательствам, этот восторженный гул мог стать серьезным искушением. Но, раз вернувшись к традиции и словно пожав ей на прощание руку, он тут же выправился и снова вступил на уже знакомый, тернистый, но и сулящий бесконечные открытия путь. В том же, 1873 году он как будто постоянно пробует, ищет себя и берется за самые разнохарактерные сюжеты (Женщина с веерами,  Железная дорога, Бал в опере).
      Насколько же ярче и свободнее природное жизнелюбие Мане и его деятельная натура раскрыли себя летом 1874 года, когда он особенно близко сошелся с импрессионистом Клодом Моне. Правда, близкая дружба с импрессионистами и давнее положение лидера в их среде не помешали ему отказаться от участия в их первой и скандально провалившейся выставке в ателье у Надара, после которой, собственно, и пошло в народ это случайно брошенное кем-то словцо «импрессионизм». Но то щедрое на удачи лето убежденный горожанин Мане провел в пригороде Парижа, в городке Аржантее на Сене, в обществе Клода Моне и Ренуара. Вместе с Клодом он пишет на пленэре, стараясь тоже удержать на холсте это нестерпимое сияние солнца и неправдоподобную синь воды. Из этой радости, восторга и живописного опьянения рождаются четыре его живописных шедевра: Сена у Аржантея, Вид в Аржантее, Аржантей  и Прогулка в лодке (все — 1874).
А вскоре Мане развернул свою палитру в направлении иных тем и задач. Почти все 1870-е годы он писал портрет «своего Парижа», Парижа улиц, летних кафе, случайных прохожих, людей богемы, а также портреты друзей (Художник, 1875; Портрет Стефана Малларме,1876). В этом же ряду — знаменитая, скандально прославившаяся Нана (1877), написанная с известной кокотки, любовницы принца Оранского Генриетты Хаузер. Вот они, словно говорит нам Мане, кулисы, изнанка этого чудесного, легковесного и всегда такого шикарного праздника под названием – «Париж». А вот и еще одна жертва «огней большого города» – Подвыпившая (1878), тут же и самая известная его сценка – У папаши Латюиля (1879). 
Мане уже знал, что болен серьезно и, скорее всего, неизлечимо. Врачи уже поставили ему страшный диагноз – атаксия, который звучал в те дни приговором. От резких болей в спине и непривычной усталости он вынужден все чаще и чаще отказываться от сложной работы. Но кто бы мог предположить, что Уголок сада в Бельвю (1880), написанный с такой молодой окрыленностью, был создан в лечебнице между острыми приступами боли? Даже последние его женские портреты, так называемые Весна (1881) и Осень (1881), блещут щегольством и чисто галльским восторгом перед женской прелестью и красотой. Измученный, ослабленный и безнадежно больной, он, тем не менее, находит в себе душевные силы и пишет работу, которая навсегда останется в истории живописи одной из самых обаятельных, загадочных и красивых работ Бар в Фоли-Бержер (1881–1882). 
    Он умер 29 апреля 1883 года, накануне очередного Салона, с которым  провоевал всю свою жизнь. Слух о его преждевременной трагической смерти облетел весь Париж, а Эдгар Дега произнес: «Мы и не знали, как он велик».
 
Книги, посвященные жизни и творчеству Эдуарда Мане: 

 







Комментарии пользователей
Оставить свой комментарий
« назад


Вход для пользователей
Вопрос в редакцию
* Отправляя данные, вы соглашаетесь с Политикой конфиденциальности
© 2018, Воскресный день
Сайт для заботливых родителей, учителей и воспитателей.
Юридическая информация



Сайт финансируется издательством «Воскресный день»

Проект издательства «Белый город»

Политика конфиденциальности

Мы в социальных сетях

- ЖЖ главного редактора
- Мы вКонтакте
- Воскресный день Белого города
- Другие страницы...

создание сайтов - Webis Group