закрыть
ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ

Данный сайт использует технологию cookie-файлов. Дальнейшее использование ресурса будет означать автоматическое согласие с нашей Политикой конфиденциальности.
Портал Воскресный день
Издательство «Белый город»
Контактная информация
(495) 302-54-13
(495) 641-31-00
Сегодня 25.11.2020
Книга дня
Картина дня
Прогулка в парке Больдини, Джованни
Воскресный день » Авторская колонка »

Памяти русского живописца, мастера портрета и иконописца Михаила Васильевича Нестерова

31.05.2018
М.В. Нестеров. Фотопортрет Роберта Иохансона. 1921

      Михаил Васильевич Нестеров (31.5.1862–18.10.1942)  родился в семье купца, учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества у В.Г. ПероваИ.М. ПрянишниковаВ.Е. Маковского, вольнослушателем посещал Академию художеств. Его дебют на XVII выставке передвижников был успешен — картину Пустынник (1888—1889) приобрел П.М. Третьяков. Здесь Нестеров, начинавший с жанровых картин в духе своих учителей, впервые нашел тему, занимавшую его затем на протяжении нескольких десятилетий. Эта тема — монашеская Русь, жизнь людей, удаленных от мирской суеты, «смиренных и кротких, жаждущих уединения и пламенной в тишине молитвы», по слову Достоевского.
      Идеал, понимаемый как творческий императив, диктующий тему, метод и сюжеты, сформулирован в названии программного произведения Нестерова Святая Русь (1901—1905) — край, как некогда Галилея, исхоженный Христом (образ знаменитого стихотворения Тютчева), исполненный аскетичной, но без суровости, чуть сентиментальной красоты, которая «сквозит и тайно светит» в «смиренной наготе» русского пейзажа. Этот мир преисполнен отрадной тишины или звучания благовеста (Под благовест, 1895); основная интонация нестеровских картин — тихое созерцание. В «бессобытийных» жанрах Нестерова, где человек и природа сливаются в единстве настроения, акцентирован момент религиозного просветления, когда «тайный свет», «сквозящий» не только в природе, но и в потемках человеческой души, вдруг становится явным, преображая окружающий мир и уподобляя его земному раю. Примечательно, что картине Юность преподобного Сергия (1892—1897) Суриковым было предложено название, представляющее собой начальные строки Великого славословия Исаака Сирина: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение…» О пейзаже в картине Нестеров писал: «Это должен быть “святой пейзаж”. Все то, что есть чудного, умиротворяющего в нашей северной природе, должно быть в моем пейзаже, преобразить его в святой, полный тихой, нездешней радости…» Несколько ранее была написана картина Видение отроку Варфоломею (1889—1890), открывающая цикл картин, посвященных святому Сергию Радонежскому (в миру — Варфоломею). По словам Нестерова, картина «писалась как легенда, как стародавнее сказание». «„Видение отроку Варфоломею“ — одна из самых таинственно-поэтичных и прелестных картин последнего десятилетия XIX века, — писал А.Н. Бенуа. — Здесь, что редко бывает у Нестерова, удался ему и тип юного святого, его застывшая в священном трепете фигура, его поглощенное сосредоточенным восторгом лицо с широко открытыми глазами. Чарующий ужас сверхъестественного был редко передан в живописи с такой простотой средств и убедительностью. Есть что-то очень тонко угаданное, верно найденное в стройной фигуре чернеца, точно в усталости прислонившегося дереву и совершенно закрывшегося своей мрачной схимой. Но самое чудное в картине — пейзаж, донельзя простой, даже тусклый и все же торжественно-праздничный. Кажется, воздух заволочен густым воскресным благовестом, точно над этой долиной струится дивное пасхальное пение…»
    Не только пейзажи, но и фигуры, и лица-лики нестеровских подвижников имеют своим источником натурные зарисовки (так, моделью для отрока Варфоломея послужила чахоточная девочка). Вместе с тем Нестеров, многократно исполнявший заказы по украшению храмов (образа и росписи Князь-Владимирского собора в Киеве, 1891—1895; иконостас и росписи церкви Марфо-Мариинской обители в Москве, 1909—1914) и, следовательно, постоянно имевший дело с иконописными канонами, и в станковой живописи вырабатывает определенный стереотип изображения лиц. Он как бы останавливает на полпути процесс трансформации портретного этюда в иконописный лик, отчего в лицах нестеровских иноков часто присутствует элемент тревожащей болезненности.
     В последние годы перед революцией Нестеров, оставаясь в пределах прежнего круга сюжетов и образов, от идиллически-созерцательного жанра обращается к символико-аллегорическим размышлениям о русской духовности, воплощенным в картине На Руси («Душа народа», 1916), программу которой сам художник излагал так: «Верующая Русь от юродивых и простецов, патриархов, царей — до Достоевского, Льва Толстого, Владимира Соловьева, до наших дней, до войны с ослепленным удушливыми газами солдатом, с милосердной сестрой, — словом, со всем тем, чем жили наша земля и наш народ до 1917 года, — движется огромной лавиной вперед, в поисках Бога живого. Порыв веры, подвигов, равно заблуждений проходит перед лицом времен. Впереди этой людской лавины тихо, без колебаний, ступает мальчик. Он один из всех видит Бога и раньше других придет к нему».
     Война и революция означали крушение «старого режима» и, соответственно, среды, бывшей источником и прибежищем нестеровской художественной концепции. В условиях «нового режима» она могла возродиться не иначе и не раньше, чем роль прежних подвижников веры, не оскорбляя святости образа, смогло занять избранное сообщество отрешенных от всего суетно-мирского подвижников любимого дела — художников, артистов, ученых. Такова новая версия традиционного типа «портрета в образе», которому причастны все герои созданной художником в последнее десятилетие портретной серии (Портрет братьев Алексея и Павла Кориных, 1930; Портрет академика И.П. Павлова, 1930; Портрет скульптора В.И. Мухиной, 1940). В портретном жанре Нестеров достиг тех высот, которые позднее определили его место и значение в советской живописи.  «Огромным качеством Нестерова была его абсолютная честность. Ни на какие компромиссы, подлаживания, заискивания неспособная. И так как я знал, что он остался в Москве при большевиках, и знал его ненависть к ним, мне было за него всегда страшно. Но именно эта внушительная честность, а также заслуженное звание мастера его спасли, и в стране, где более ничего не уважается, Нестеров внушил и стяжал к себе уважение», —  писал князь Сергей Щербатов.

Из книги воспоминаний Михаила Нестерова «Давние дни»:

 * * * 
    …Как-то с террасы абрамцевского дома моим глазам представилась такая русская, русская красота… Там где-то розоватые осенние дали, поднимается дымок, ближе — капустные малахитовые огороды, справа — золотистая роща. Кое-что изменить, добавить, и фон для моего Варфоломея такой, что лучше не выдумать. И я принялся за этюд. Он удался, а главное, я, смотря на этот пейзаж и работая свой этюд, проникся каким-то особым чувством «подлинности», историчности его… Я уверовал так крепко в то, что увидел, что иного и не хотел уже искать…

 * * * 
    Оставалось найти голову для отрока, такую же убедительную, как пейзаж. Я всюду приглядывался к детям и пока что писал фигуру мальчика, фигуру старца. Писал детали рук с дароносицей и добавочные детали к моему пейзажу — березки, осинки… И вот однажды, идя по деревне, я заметил девочку лет десяти, стриженую, с большими широко открытыми удивленными голубыми глазами, болезненную. Рот у нее был какой-то скорбный, горячечно дышащий. Я замер, как перед видением. Я действительно нашел то, что грезилось мне: это и был «документ», «подлинник» моих грез. Ни минуты не думая, я остановил девочку, спросил, где она живет, и узнал, что она комякинская, что она дочь Марьи, что изба их вторая с краю, что ее зовут так-то, что она долго болела грудью, что вот недавно встала и идет туда-то… Образ был найден.

 * * * 
    …Совершенно я растерялся, был восхищен до истомы, до какого-то забвения всего живущего, знаменитой «Украинской ночью» Куинджи. И что это было за волшебное зрелище, и как мало от этой дивной картины осталось сейчас! Краски изменились чудовищно. К Куинджи у меня осталась навсегда благодарная память. Он раскрыл мою душу к природе, к пейзажу. Много, много лет спустя судьбе было угодно мое имя связать с его именем. По его кончине я был избран на его освободившееся место как действительный член Академии художеств.

 * * * 
    В ту зиму я стал бывать на вечерах у В.Д. Поленова. Он жил тогда где-то у Зоологического сада, в старом барском особняке, расположенном посреди большого двора. Я впервые увидел обстановку и жизнь еще мне незнакомую, стародворянскую. Тут бывали Левитан и К. Коровин… Рисовали кого-нибудь из присутствующих… Помню, позировал Левитан в белом арабском балахоне, который очень шел к его красивому восточному лицу. Рисовал и сам Василий Дмитриевич, рисовала Елена Дмитриевна Поленова. Потом бывал чай. Мы шли в гостиную, где около большой лампы под огромным белым абажуром в глубоком кресле сидела матушка Василия Дмитриевича… Вся эта обстановка мне очень нравилась, чем-то веяло тургеневским, очень мягким, благообразным и стройным.
 
* * *
    …новые знакомства, наезды в Абрамцево, там иная жизнь… Жизнь, с одной стороны, трудовая, постоянные наезды Е.Д. Поленовой, заботы о школе, об Абрамцевской мастерской, которая тогда только что начинала свое существование, занятия самой Елизаветы Григорьевны все это мне нравилось, я всматривался во все это и говорил себе: «Вот как надо устроить свою жизнь. Вот где ищи правды, ищи такой красоты»… Любовался церковкой, избушкой на курьих ножках, любовался портретом Верушки Мамонтовой. С другой стороны — приезды великолепного Саввы Ивановича, его затеи, бросание денег, пикники, кавалькады, праздность, его окружение художниками, разными артистами — все это так разнилось от первого. И любил я это первое, к нему тянулся и боялся, дичился второго. К нему не мог привыкнуть никогда… Два быта, две жизни открылись моим глазам…

 * * *
     Суриков тоже одобрил «Пустынника», но, как любитель красок, живописной фактуры, он не был удовлетворен этой стороной картины. Там, действительно, живопись не была на высоте, и не ею я тогда был увлечен. Но Суриков умел мне внушить уверенность, что если я захочу, решусь, то и живопись будет. Особенно он недоволен был лицом старика, написанным жалко, не колоритно, однако… «экспрессия» в лице была. И вот, по уходу Василия Ивановича, я, недолго думая, взялся за палитру и ну переписывать лицо, которое и было основой всей моей картины. Мне казалось (и правильно) — есть лицо, есть и картина. Нет его, нет нужного мне выражения, этой умильной старческой усмешки, этих, как жемчуг, мелких зубов, — и нет картины. Мне, как Серову, нужна была, прежде всего, душа человека. И вот с этой-то душой я сейчас безжалостно простился, полагая, что она-то у меня всегда выйдет. Не тут-то было. С того дня я десятки раз стирал написанное, и у меня не только не выходила «живопись», но… я не мог уже напасть на то выражение лица, которое было так необходимо. Я по нескольку раз в день в продолжение недели писал и стирал и снова писал и опять стирал голову. Но однажды, измученный, в продолжение дня стирая лицо моего «Пустынника», я к вечеру опять нашел то, что искал и не находил. Радость моя была велика.

 * * *
    Природа души моей была отзывчива на все явления человеческой жизни, но лишь искусство было и есть моим единственным призванием. Творчество много раз спасало меня от ошибок… Вот русская речка, вот церковь. Все свое, родное, милое. Ах, как всегда я любил нашу убогую, бестолковую и великую страну родину нашу! Я избегал изображать так называемые сильные страсти, предпочитая им наш тихий пейзаж, человека, живущего внутренней жизнью в объятиях нашей матушки-природы. И в портретах моих, написанных в последние годы, меня влекли к себе те люди, благородная жизнь которых была отражением мыслей, чувств, деяний их…

 По книге Екатерины Алленовой и материалам сайта http://art-nesterov.ru
 
 Книги, посвященные жизни и творчеству М.В. Нестерова:  

Живописная карта России: Абрамцево, Домотканово, «Пенаты»…

    «В поисках своей России. К 150-летию со дня рождения». Выставка в Третьяковской галерее



Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
Если Вам есть что сказать — пожалуйста зарегистрируйтесь.
Если Вы уже зарегистрированы — пожалуйста войдите в систему.
« назад


Вход для пользователей
Вопрос в редакцию
* Отправляя данные, вы соглашаетесь с Политикой конфиденциальности
© 2018, Воскресный день
Сайт для заботливых родителей, учителей и воспитателей.
Юридическая информация



Сайт финансируется издательством «Воскресный день»

Проект издательства «Белый город»

Политика конфиденциальности

Мы в социальных сетях

- ЖЖ главного редактора
- Мы вКонтакте
- Воскресный день Белого города
- Другие страницы...

создание сайтов - Webis Group